Иэн Рейд – Думаю, как все закончить (страница 10)
– Да, у нас на ферме были овцы, ягнята. Через день или два после рождения ягненка папа надевал ему на хвост специальные резинки. Они очень тугие, достаточно тугие, чтобы остановить кровоток. Через несколько дней хвост просто отваливался. Ягнятам не больно, они даже не осознают, что происходит. В детстве я частенько находил в поле их отвалившиеся хвосты. Я начал задаваться вопросом, не случится ли со мной то же самое. Что, если манжеты на рубашке или резинки на носках будут немного туговаты? Вдруг я буду спать в носках и, проснувшись среди ночи, обнаружу, что у меня отвалилась ступня? А еще в результате я постоянно волновался из-за того, что является важным. Например, почему хвост – это не важная часть ягненка? Сколько от тебя может отвалиться, прежде чем ты потеряешь что-то важное? Понимаешь?
– Понимаю, это и впрямь бередит душу.
– Прости. Это был очень длинный ответ на твой вопрос. Если коротко, я бы сказал, что нет, я не в депрессии.
– Но тебе грустно?
– Конечно.
– А почему… чем одно отличается от другого?
– Депрессия – серьезное заболевание. Физически болезненное, изнурительное. И его нельзя просто так взять и преодолеть, как нельзя преодолеть рак. Печаль – нормальное человеческое состояние, ничем не отличающееся от счастья. Ты же не станешь думать о счастье, как о болезни. Печаль и счастье нуждаются друг в друге. Я хочу сказать, что существование одного немыслимо без другого.
– Похоже, в наши дни все больше людей если не впадают в депрессию, то становятся несчастными. Согласен?
– Я бы так не сказал. Хотя сейчас и впрямь есть больше возможностей, чтобы размышлять о печали и чувстве несостоятельности, а еще на нас давят, вынуждая все время быть счастливыми. Но это невозможно.
– Я как раз об этом и говорю. Мы живем в печальное время, что не имеет для меня никакого смысла. Почему так? Неужели сейчас вокруг больше грустных людей, чем было раньше?
– В университете много студентов и профессоров, чья самая большая забота каждый день – и я не преувеличиваю – заключается в том, как сжечь надлежащее количество калорий для их конкретного типа тела, основываясь на диете и количестве интенсивных упражнений. Подумай об этом в контексте человеческой истории. Что уж тут говорить о грустном. Все дело в современности и в том, что мы сейчас ценим. В изменении морали. Правда ли, что в нашем мире стало меньше сострадания? Интереса к другим людям? К отношениям? Но все взаимосвязано. Как можно достичь чувства значимости и целеустремленности, не ощущая связи с чем-то бо́льшим, чем наша собственная жизнь? Чем чаще я думаю об этом, тем больше мне кажется, что счастье и удовлетворенность зависят от присутствия других людей, даже одного другого человека. Точно так же печаль требует счастья, и наоборот. Одиночка – это…
– Я знаю, что ты имеешь в виду, – говорю я.
– Есть один старый пример, который используется на первом курсе изучения философии. Все дело в контексте. У Тодда в комнате есть маленькое растение с красными листьями. Он решает, что ему оно не нравится, и хочет, чтобы его растение выглядело так же, как и другие растения в доме. Поэтому он очень тщательно красит каждый лист в зеленый цвет. Краска высыхает, и уже нельзя сказать, что растение было окрашено. Оно просто выглядит зеленым. Слушаешь?
– Да.
– На следующий день ему звонит подруга. Она биолог-растениевед и спрашивает, нет ли у него зеленого растения, которое она могла бы одолжить, чтобы сделать некоторые тесты. Он говорит, что нет. На следующий день другой знакомый, на этот раз художник, звонит, чтобы спросить, есть ли у него зеленое растение, которое он может использовать в качестве модели для новой картины. Он говорит, что да. Ему задавали один и тот же вопрос дважды, и он давал противоположные ответы, но каждый раз был честен.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду.
Еще один поворот, на этот раз на четырехстороннем перекрестке.
– Мне кажется, что в контексте жизни и существования людей, отношений и работы быть грустным – это один из правильных ответов. Такова правда. Оба ответа верны. Чем больше мы говорим себе, что всегда должны быть счастливы, что счастье – это самоцель, тем хуже нам становится. И кстати, это не самая оригинальная мысль. И я сейчас не пытаюсь поразить тебя интеллектом. Мы просто разговариваем.
– Мы общаемся, – говорю я. – Мы думаем.
Тишину нарушает телефон, звонящий из сумки. Снова.
– Извини, – говорю я, протягивая руку, чтобы поднять его. На экране мой номер. – Опять подруга.
– Может, тебе стоит ответить на этот раз?
– Мне действительно не хочется с ней разговаривать. В конце концов она перестанет звонить. Я уверена, что это какая-нибудь ерунда.
Кладу телефон в сумку, но снова беру трубку, когда он подает звуковой сигнал. Два новых сообщения. На этот раз я рада, что радио работает громко. Не хочу, чтобы Джейк слышал сообщения. Но в первом сообщении Названивающий ничего не говорит. Я слышу просто звуки, шум, журчание бегущей воды. Во втором – опять журчание. Я слышу, как он идет, шаги, и что-то похожее на скрип петель закрывающейся двери. Это он. Должен быть он.
– Ничего важного? – спрашивает Джейк.
– Нет. – Надеюсь, это прозвучит небрежно, но я чувствую, как к лицу приливает кровь.
Мне придется с этим разобраться, когда мы вернемся, придется кому-то – кому угодно – рассказать о Названивающем. Но если я скажу что-нибудь Джейку прямо сейчас, мне также придется признаться во вранье. Так не может продолжаться. Никак. Хватит. В трубке журчит бегущая вода. Я не понимаю, почему он так со мной поступает.
– Неужели? Ничего важного? Два звонка, даже не текстовых сообщения, подряд. Кажется важным, разве нет?
– Люди иной раз склонны к театральным эффектам, – говорю я. – Разберусь с ней завтра. Все равно мобильник почти сдох.
Кажется, предыдущая девушка Джейка была аспиранткой на другой кафедре. Я видела ее. Симпатичная: спортивная, со светлыми волосами. Бегунья. Он определенно с ней встречался. Он говорит, что они все еще друзья. Не близкие. Они не общаются. Но он сказал, что они пили кофе за неделю до нашей встречи в пабе. Может показаться, что я ревную. Это не так. Мне любопытно. К тому же я не увлекаюсь бегом.
Странно, но я бы хотела поговорить с ней. Я бы хотела посидеть с ней за чайником чая и расспросить о Джейке. Я хотела бы знать, почему они начали встречаться. Что же в нем привлекло ее? Я хотела бы знать, почему их связь не продлилась долго. Расставание было ее инициативой или Джейка? Если ее, то как долго она думала о том, чтобы все закончить? Разве это не кажется разумной идеей – поболтать с бывшей нового партнера?
Я несколько раз спрашивала Джейка о ней. Он сразу замыкается. Почти ничего не рассказывает. Просто говорит, что их отношения не были долгими или слишком серьезными. Вот почему я должна поговорить именно с ней. Чтобы услышать ее сторону.
Мы одни в машине у черта на куличках. Сейчас, кажется, самое подходящее время.
– Так чем же все закончилось? – говорю я. – Я имею в виду, с твоей последней подружкой.
– Оно никогда и не начиналось по-настоящему, – отвечает он. – Все было незначительным и временным.
– Но ты же поначалу так не думал.
– В начале все было не серьезнее, чем в конце.
– А почему отношения не продлились долго?
– Они не были реальными.
– Откуда ты знаешь?
– Такое всегда знаешь.
– Но как мы узнаем, когда отношения становятся реальными?
– Ты спрашиваешь вообще или конкретно о моих предыдущих отношениях?
– Конкретно.
– У нас не было зависимости. Зависимость равна серьезности.
– Не уверена, что согласна, – говорю я. – Так как же насчет реальности? Каким образом ты узнаешь, что нечто – реально?
– Взаправду? Все реально, когда есть ставки, когда что-то стоит на кону.
Какое-то время мы молчим.
– Помнишь, я рассказывала тебе о женщине, которая живет через дорогу? – спрашиваю я.
Думаю, ферма недалеко. Джейк ничего не говорит, но мы едем уже давно. Наверное, около двух часов.
– О ком?
– О пожилой даме с другой стороны улицы. Вспомнил?
– Кажется, да, – невнятно бормочет он.
– Она говорила, что они с мужем перестали спать вместе.
– Хм.
– Я не имею в виду отказ от секса. Я имею в виду, перестали спать в одной постели по ночам. Они оба решили, что хороший ночной сон превосходит любые преимущества сна в одной постели. Они хотят иметь собственное спальное место. Они не хотят слышать храп другого человека или чувствовать, как тот переворачивается. Она сказала, что ее муж ужасно храпит.
Мне это кажется очень печальным.
– Ну если человек спит очень чутко, то паре лучше спать раздельно – это разумный вариант, – замечает Джейк.
– Ты так думаешь? Мы почти полжизни проводим во сне.
– Но это вполне разумный довод, почему лучше всего найти оптимальный расклад для сна. Один из вариантов, вот и все, что я хочу сказать.
– Но ты же не
– Ты
– «Просто спать» – такого никогда не бывает, – протестую я. – Даже когда ты дрыхнешь.
– Вот сейчас я запутался.
Джейк подает сигнал и поворачивает налево. Эта новая дорога, более узкая. Определенно не шоссе. Проселок.