Иэн Бэнкс – Транзиция (страница 52)
– Как там вас раньше называли? Моралистом?
– Философом, мэм.
– Да, точно. Надеюсь, вам понравилось ненадолго вернуться к прежнему ремеслу?
Задержав на ней взгляд, он тихо произнес:
– Почему же ненадолго, мэм? Мы ведь только начали. – И, не отворачиваясь, добавил: – Вообще-то нет, не очень понравилось.
Он поклонился и вышел.
Майк Эстерос сидит у барной стойки в отеле «Коммодор» на Венис-бич [47]. Очередная неудачная презентация. Строго говоря, итоги еще неизвестны, но у Майка чутье на такое, и он готов поспорить, что вновь получит отказ. Это начинает удручать. Нет, он не бросит свою идею, которая – он знает – однажды воплотится в фильм, ведь в этом бизнесе главное – настрой: если сам в себя не поверишь, не поверит никто. И все же…
В баре тихо. Обычно Майк в такое время не выпивает. Он думает, как бы подправить сценарий. Может, сделать ставку на семейную аудиторию? Сосредоточиться на мальчике, его отношениях с отцом? Добавить милоты. Выжать слезу. Фильму это не повредит. Во всяком случае, ощутимо. Возможно, он слишком зациклился на основной задумке, вообразив, что раз ее красота и элегантность очевидна ему, то и другим тоже, а инвесторы собьются с ног, лишь бы взять идею в оборот и отвалить ему кучу денег.
Не стоит забывать закон Голдмана [48]: никто ничего не знает. Никто не знает заранее, какая идея выстрелит. Вот почему снимают столько сиквелов и ремейков: не от банальной нехватки фантазии, а оттого, что боссы не спешат рисковать, вкладываясь в новые, непроверенные задумки. Приемы, которые уже срабатывали прежде, хотя бы частично избавляют от пугающей неопределенности.
У Майка же затея радикальная, непривычная. Пожалуй, центральная концепция даже слишком оригинальна, что ей во вред. Вот почему ее не мешает загнать в некие традиционные рамки. Майк вновь перепишет сценарий. Честно говоря, такая перспектива его не больно-то радует, однако он считает, что это необходимо. Есть смысл покорпеть.
Идея того стоит, и он в нее верит. Пока это просто мечта, но она может стать явью, ведь Майк живет там, где мечты исполняются. Не только творческие, но и те, что связаны с деньгами и перспективами. Все они воплощаются здесь. Он любит это место, возлагает на него надежды.
Майк выходит из бара, садится на скамейку с видом на океан и наблюдает, как по тротуару и пляжу снуют люди – кто-то рассекает на роликах или скейтборде, кто-то бросает фрисби, кто-то просто гуляет.
Рядом садится девушка. Точнее, женщина. На вид – ровесница Майка. Он заговаривает с ней. Она милая, умная и дружелюбная. Темнокожая и длинноногая, заливисто смеется. Его типаж.
Она юрист. Вот, решила расслабиться в выходной день. Зовут Моникой. Он предлагает что-нибудь выпить, она отвечает: «Может, травяного чаю?» – и они здесь же, рядом с пляжем, находят крохотную кофейню. Затем идут пообедать в ближайший вьетнамский ресторанчик.
Майк рассказывает новой знакомой про свой питч, потому что видит в ее глазах неподдельный интерес. Она говорит, что замысел прекрасен. Похоже, идея и правда заставляет ее задуматься.
Позже они гуляют по пляжу под луной-половинкой, садятся рядом на песок. Затем – поцелуи и немного ласк, хотя Моника предупреждает, что на первом свидании никогда далеко не заходит. Он заверяет ее, будто и сам таких же взглядов. Кривит душой, конечно, и понимает, что она это понимает, но ей, в общем-то, плевать.
И вдруг, когда они лежат, крепко обнявшись и жарко целуясь, что-то меняется. Он это чувствует, открывает глаза и видит: луна исчезла, воздух стал прохладнее, а песчаная полоса теперь круто обрывается к другому, более спокойному морю.
Вдали виднеются поросшие деревьями острова – темные силуэты на фоне звездного неба.
Майк непонимающе смотрит на Монику. Он инстинктивно отшатывается, ползет от нее прочь. Она теперь тоже выглядит иначе. Светлокожая блондинка, ниже ростом, с другими чертами лица. Два громилы – больше на пляже никого нет – стоят от них футах в десяти, наблюдая.
Блондинка встает, отряхивая руки.
– Добро пожаловать, мистер Эстерос! Отныне вы живете здесь.
11
Надо мной надругались! Худшие кошмары воплотились в жизнь. Ладно, может, не самые худшие, но определенно скверные. Меня гладили, лапали, домогались в моей собственной постели! К счастью, я вовремя очнулся и спугнул извращенца. Заорал, позвал на помощь. Но сам факт!..
Это случилось днем, где-то через час после обеда; я пребывал в состоянии, в котором последнее время предпочитаю находиться как можно дольше: не спал и не бодрствовал, а просто лежал с закрытыми глазами, иногда прислушиваясь и много размышляя.
Я услышал, как кто-то зашел ко мне в палату. Стук закрывшейся двери я пропустил и все же заметил, что звуки, доносившиеся из коридора, стали глуше. Это должно было меня насторожить, вот только я, увы, потерял бдительность.
После странного визита несущих околесицу гостей я почти не слонялся по коридорам и общим комнатам, едва ли не все время проводя в кровати. Другие пациенты и обитатели клиники странно на меня косились, а некоторые даже пытались завязать со мной бессвязный разговор – похоже, на том самом тарабарском языке. Широкие улыбочки явно говорили, что их обладатели в курсе всеобщего веселья и тоже хотят выставить меня на смех. Я сворачивал от них в сторону и уходил со всем достоинством, на какое был способен.
Пару дней назад ко мне в палату снова заявился тот толстяк, с которым я болтал на выдуманном языке. Я зарылся под одеяло и накрыл голову подушкой. Толстяк ласково ко мне обратился, пытаясь – я понял это по интонации – выманить меня наружу. Еще чего! Когда он приподнял одеяло, чтобы сунуть нос в мое импровизированное укрытие, я хлопнул его по руке и зашикал. Он издал страдальческий вздох, какие обычно направлены на публику, и удалился.
Санитары по-прежнему за мной ухаживают. Каждый день они помогают мне встать с кровати, усаживают на стул. Раз или два уговорили меня прогуляться с ними по коридору, правда, заходить в комнату отдыха я наотрез отказался. Похоже, они рады, что я вообще могу самостоятельно передвигаться. Пожалуй, я шаркаю чуть выразительнее, чем раньше, почти не отрывая ноги от пола, но это ради маскировки, и только. Чем более немощным, больным и смирным я кажусь, тем сильнее напоминаю обычного пациента. Лучше вписываюсь в среду.
Меня по-прежнему навещают и врачи. На прошлой неделе приходила женщина, которая проявляла ко мне участие, и просидела в палате почти полтора часа. Она медленно со мной разговаривала – по большей части я ее понимал – и светила ярким фонариком мне в глаза.
А сегодня – этот инцидент. Я не открыл глаза, чтобы узнать, кто зашел в палату. Когда он тронул мое одеяло, я подумал, что это, может быть, доктор пришел меня осмотреть, хотя пахло от него не по-врачебному. Значит, не санитар и не уборщик, решил я по той же причине. Бывало, они поправляли мне постель, если я неаккуратно ел или сбивал простыни, неловко повернувшись на койке. Я бы предположил, что ко мне пожаловал другой пациент, хотя точно не один из тех, от кого воняет.
Я сдуру понадеялся, что незваный гость увидит меня спящим и не станет будить, но вдруг почувствовал, как одеяло стягивают вниз. Затхлое постельное тепло сменила прохлада. «Что происходит?» – изумился я про себя.
Вдруг к моему бедру прикоснулась рука – сперва ткнула пальцем, а затем ухватилась за ткань моей пижамы и дернула, словно пытаясь задрать кверху.
Что этот пришелец творит?.. Думал, на мне ночная рубашка? Я не спешил открывать глаза, полагая, что, кем бы ни был этот профан, я только вгоню его в краску, если вмешаюсь (медики должны быть на моей стороне, а значит, не стоит выставлять их дураками).
Рука оставила тщетную попытку задрать мои пижамные штаны и переместилась к моей промежности. Пальцы скользнули под свободную резинку штанов, пошарили там и сомкнулись у меня на члене! Сжав его, юркнули ниже, к яйцам!
Услышав щелчок выключателя, я распахнул глаза. Время было вовсе не обеденное. Поздний вечер, а то и ночь. В палате – темным-темно, лампа не горит. Я совсем запутался, растерялся.
Рука мгновенно оставила в покое мои интимные места. Сбоку от койки с сердитым ворчанием распрямилась фигура, едва различимая во тьме, и не успел я даже мельком взглянуть, кто это был, как она ускользнула в коридор, бросив дверь открытой.
Тапочки. Судя по звуку, гость носил тапочки, поэтому бежал не слишком-то быстро. Я мог бы вскочить и броситься следом, но решил не тратить время.
Вместо этого я позвал на помощь.
Какая наглость! Шок, убожество!
Вот до чего я докатился – стал секс-игрушкой у слюнявого психа в приюте для кретинов! Позорище! С моими-то прошлыми заслугами, статусом! И данным себе обещанием, которое – клянусь! – я обязательно выполню.
Один-единственный раз я позволил себе выйти за рамки. Использовал служебное положение, чтобы забрать субъекта у отвечавшего за него оперативника.
Для нас это был всего лишь Субъект 47767, однако его имя и данные в системе меня заинтересовали. Отчасти благодаря ему я предложил свои услуги полиции и службе безопасности, когда вернулся из армии. Мне, как и многим другим, он казался героем. Почему же он попал к нам в застенки?
В его деле упоминалось нападение на известного человека, а также вероятное членство в террористической группировке или связанной с ней организации. Вторая часть обвинения почти ничего не значила; как верно подметил один мой коллега, закон о контактах с террористами и «связанными организациями» был сформулирован так размыто и общо, что под него подпадали даже мы сами. Подобные обвинения вешали на тех, кого не могли уличить в чем-то конкретном, но и отпускать не хотели, потому что претензии к ним все же имелись.