Иэн Бэнкс – Транзиция (страница 54)
Обдумав наш разговор, я сделал вывод, что психика этого мужчины, вероятно, надломилась в тюрьме, однако идеалистом он, скорее всего, был всегда. Он рассуждал как идеалист. Почти фанатик. Тем не менее, если бы это зависело от меня, я бы его отпустил. Честное слово. Увы, здесь я был бессилен. Во-первых, к его делу проявляли интерес большие шишки, а во‑вторых, от обвинения в помощи террористам не так-то просто отмыться. В одном он был прав: закон нужно соблюдать.
Сперва я хотел передать Джея кому-нибудь из младших коллег, которые о нем не слышали, однако, подумав, решил сделать все сам. Лишь тот, кто знал о его печальном прошлом, мог отнестись к нему снисходительнее.
В итоге мы остановились на методе скотча/удушения. Джей отрицал все, что связано с членством в подпольных и нелегальных организациях – даже сочувствие к ним и критические замечания в адрес властей, – пока мы не повысили степень давления на него до примерно среднего уровня. После этого он выказал все стандартные, ожидаемые признаки смятения и сообщил, что готов сознаться в чем угодно. Всякий бы на его месте сознался, заметил он. Мол, единственная правда, которую порождают мучения, состоит в следующем: люди сознаются в любом преступлении, лишь бы прекратить пытки, даже отдавая себе отчет, что признание может оказаться фатальным. Весь этот процесс лишен смысла, жесток и тлетворен, заключил Джей. Разрешая и оправдывая пытки, государство жертвует частью души.
Позже он умолял, чтобы я наконец прекратил его пытать, и вновь подтвердил, что во всем сознается и подпишет любую бумажку, которую мы перед ним положим. Я предпочел не уточнять, что перенесенные им неудобства я не назвал бы настоящими пытками, поскольку они не включали ни истинной боли, ни физических увечий – просто стресс и серьезный дискомфорт.
С немалым, надо сказать, облегчением я прекратил допрос, пока Джей не сознался в чем-то большем, что вынудило бы нас продолжить.
На следующий день его выпустили. В отчете я указал, что мы обошлись с ним гораздо жестче, чем по факту. Думаю, власти именно этого и хотели; они считали наши допросы скорее методом наказания, нежели способом докопаться до правды. Нет нужды говорить о том, как сильно удручала меня подобная трата нашего времени и ресурсов, предотвратить которую, конечно, я не мог.
К сожалению, месяц спустя мы узнали, что Джей – наш Субъект 47767, бывший полицейский и, по мнению многих, герой, – покончил с собой, бросившись под колеса грузовика, который вез в типографию рулоны бумаги для печати газет. Как заметил один мой коллега, с формальной точки зрения самоубийство тоже нарушает закон. Я нашел это ироничным и печальным одновременно.
За все время лишь один человек отнесся к ней с неподдельным участием – одна из женщин с щетками. Женщин с щетками было много. Все низенькие, темнокожие, сгорбленные. Их щетки с шумом всасывали воздух или заглатывали пыль с пола. А еще с ламп на потолке. Женщины с щетками появлялись только по ночам. Тогда же приходил высокий мужчина, который командовал.
Ей нравились женщины с щетками, потому что они не делали ей больно. Они вообще ее не трогали. Сперва она их побаивалась, ведь все, что тут происходило, сбивало ее с толку или причиняло боль, а эти женщины явно были местные, вот она от них и шарахалась. Однако со временем она перестала бояться и теперь ждала их с нетерпением, потому что они не походили на Других.
Другие делали ей больно. Они таскали с собой папки, электрические штуковины и фонарики, которыми светили ей в глаза, а еще маленькие коробочки, твердые и увесистые, в которые говорили. С помощью стеклянных штук под названием «шприцы» Другие впрыскивали в нее разные жидкости. А еще они цепляли к ней проводки. Много проводков. Трубочки тоже. Но в основном проводки. Трубочки жалили сильнее, чем проводки, но и проводки могли ужалить будь здоров. Все Другие носили белые халаты или бледно-голубую форму.
Боль обычно жгла огнем вены. Хотя ей причиняли и другие виды боли. Бывало всякое.
Некоторые из Других носили не белые халаты, не голубую форму, а одежду обычных людей. Эти просто садились вокруг нее и смотрели. Ей казалось, что они могут проделывать разное прямо у нее в голове. Когда она пыталась проложить себе мысленную дорогу прочь – убежать тем способом, который помогал ей прежде, – сидящие кружком закрывали глаза, или сжимали кулаки, или вдруг наклонялись вперед, и таким образом проникали к ней в голову, доставая ее из единственного места, где она чувствовала себя спокойно, где хотя бы на время стихала боль.
Даже бодрствуя, она слышала голоса и видела призраков. По ночам ей в кровь вводили жидкости, она засыпала и видела страшные сны. Вначале у нее оставалось совсем мало времени, чтобы наблюдать за женщинами с щетками и говорить с ними: сон накатывал слишком быстро, забирая туда, где таились кошмары. Она даже думала, что женщины с щетками – это часть дурных снов. Но постепенно, ночь за ночью, она училась оставаться в сознании чуть дольше, прежде чем провалиться в сон.
А может, женщины с щетками стали приходить раньше – кто знает?
После того как ей перед сном вводили жидкости, один из Других приходил ее проверить. Она стала делать вид, что спит. Наутро, когда ее будили, чтобы помыть и покормить перед тем, как снова проделывать с ней разные вещи, она тоже притворялась спящей. Тогда вечером, прежде чем выключить свет, они стали помещать меньше жидкости в шприц. Теперь ночью она по-прежнему прикидывалась спящей, но утром вставала вовремя. Других, похоже, это устраивало. Она была счастлива, потому что могла наблюдать за женщинами и их щетками.
Она пыталась заговорить с женщинами, но они не обращали внимания, а если все-таки обращали – говорили на другом языке.
Впрочем, одна из них вдруг изменилась и начала ее понимать, беседовать с ней. Эта женщина всегда убирала волосы под серый платок.
Она не сомневалась, что эта женщина сначала тоже не могла говорить с ней на одном языке, поэтому удивилась, когда беседа вдруг стала получаться. Это было хорошо. Впрочем, даже теперь она не понимала всего, что говорила женщина с щеткой. Порой казалось, что женщина говорит сама с собой или использует мудреные, загадочные слова, которые произносили Другие – те, кто причиняет боль.
Иногда женщина в сером платке вновь прекращала с ней разговаривать или переставала ее понимать.
Это сбивало с толку.
В те ночи, когда разговор клеился, женщина в сером платке казалось другой, нежели в ночи, когда они не разговаривали. Иначе ходила, иначе стояла. Когда рядом был орущий мужчина, женщина в сером платке всегда вела себя одинаково, а как только он уходил – женщина немного менялась, как будто хотела поговорить.
Возможно, больше никто этих перемен не замечал, но она замечала. Она умела считывать такие вещи. Она была особенной и могла видеть то, чего не видят остальные. У нее были и другие необычные навыки, которые ее выделяли, делали хуже в сравнении с прочими. Из-за них ее называли Трудным-Ребенком, Сложнообучаемой, Особенной-в-Развитии и Социально-Неполноценной, а затем и вовсе признали Психически-Неуравновешенной и Опасной-для-Самой-Себя-и-Окружающих (насколько она поняла, окружающие всегда старались защитить себя).
В конце концов из-за всего этого у нее произошел Срыв, и ее Незамедлительно и На-Неопределенный-Срок приговорили к Содержанию-в-Специальных-Учреждениях, в одном из которых она сейчас и находилась. Сперва она попала в больницу, напоминавшую тюрьму. Затем в другую – похожую, но не совсем. И наконец, в это место, которое оказалось хуже любых больниц-тюрем, потому что здесь люди, от которых она ждала заботы, делали ей больно. Хуже того, она не могла даже использовать свои особые таланты, чтобы избежать мучений.
К тому же она не могла давать сдачи. Не могла причинять боль своим мучителям из-за людей в обычной одежде, которые сидели кружком, наблюдали за ней и щурились, сжимали кулаки, наклонялись ближе. А может, сил ее лишали жидкости из шприцев. Они ее усыпляли или делали слишком вялой, мешая думать и четко прицеливаться.
Вот некоторые вещи, которые говорила ей женщина в сером платке:
– Привет. Как ты сюда попала? Как тут тебя называют? Субъект Семь? М-да-а, как ласково. Помнишь меня? Как себя чувствуешь? Что они с тобой сделали? Добрый вечер. Это снова я. Я даже не понимаю, что это. Что за дерьмо? Ох. Здравствуй, Субъект Семь! Давно не виделись. Как дела? Черт, что они тебе вкололи… Ты еще с нами, Седьмая? Ты здесь? Есть кто дома? Ублюдки! Бедная девочка! Похоже, они что-то в тебе нашли. Что-то им от тебя нужно, да? Гм-м… Да поможет нам судьба… Что? Ох, если бы я только могла… А сейчас что они с тобой делают? Бедняжка…
И так далее и тому подобное.
Она отвечала женщине фразами вроде этих:
– Я иду искать Монти-видео. Разбей меня в две безги. У меня ребенок ушился, пимиги мне. Кривенс, мистер Гивенс, вы меня в грог загоните. Честное слово, ни разу о таком не слышала! Есть такая штука, мамой клянусь. Сух сук нес барсук. Система подъемных глоков еще никому не вредила. Порядок? Я покажу тебе порядок, прохиндеец несчастный! На колени! Помоги же мне. Крепитесь, прутья и люстры, объединимся в эти трупные времена! Глина.