И. Намор – Техника игры в блинчики (страница 62)
"Черт!"
Кравцов выскочил из "процедурной" на галерею, повернул, рывком распахнул дверь, взбежал по лестнице на третий этаж и, выйдя на опоясывающий его балкон, посмотрел направо. И там, разумеется, оказалась дверь — прямо над входом в "процедурную" второго этажа. Ну, а за дверью предполагалась комната…
"А в комнате окно, около которого кто-то частенько покуривает, сбрасывая пепел вниз, на карниз под окнами "процедурной".
Так просто, так очевидно, но он-то этот фокус прошляпил.
"Дилетант, твою мать!"
Кравцов постоял мгновение, уравнивая дыхание, и постучал костяшками пальцев в окрашенную коричневой краской дверь, прямо по двойному золотому канту окаймлявшему филёнки.
— Открыто! — откликнулся из-за двери приятный женский голос.
Не по-испански, по-французски.
— Извините за беспокойство, — на нарочито ломаном французском сказал Кравцов, открывая дверь. — Разрешите представиться, военврач Володин.
— Кайзерина Николова, — за крошечным столиком у окна сидела красивая рыжеволосая женщина, с которой до сего дня Кравцов был знаком заочно — по оперативным данным.
— Извините, товарищ Николова, — сказал он, входя в комнатку, где не без труда помещались кровать, шкаф, да этот столик. — Вы, вероятно, курите у окна… А внизу процедурная… там весь карниз в пепле.
— Ой! — очень искренне расстроилась Кайзерина, услышав упрек "военврача". — Простите, ради бога! Я и не знала…
— Да, ладно, — улыбнулся он в ответ и успокаивающе помахал рукой. — Я же не в смысле претензии, а только попросить…
— А вы русская или болгарка? — спросил он, неожиданно переходя на русский.
Но женщина, кажется, и впрямь не говорила на славянских языках. Баронесса была болгаркой только по гражданству…
— Не понимаю, — развела она руками, — извините, — и всё это сопровождалось замечательной улыбкой, но "военврачу" было не до смеха. — Все думают, раз Николова, значит, по-русски говорю, а я — нет. Я немка на самом деле, господин Володин. То есть, австриячка, разумеется, но для вас это, по-видимому, несущественные различия… Извините…
6.
К воротам асьенды, где разместился hospital de campaЯa, подъехала небольшая колонна: две обычные армейские легковушки — головная и замыкающая с охраной из штаба фронта, вторым шел роскошный лимузин, далее автобус и крытый брезентом грузовик. Водитель первой машины нетерпеливо засигналил, но тяжелые деревянные ворота, врезанные в беленую стену, распахнулись только тогда, когда начальник караула — госпиталь, как выяснилось, охранялся весьма серьезно — проверил документы и, коротко переговорив с сопровождающим из штаба фронта, дал отмашку своим людям. На стене рядом с полукруглым фронтоном, венчавшим арку ворот, появился боец в пилотке и, закинув винтовку за плечо, замахал руками, приглашая внутрь. Тогда замершие было в ожидании машины, тронулись и одна за другой въехали в патио — просторный внутренний двор по периметру окруженный апельсиновыми деревьями. Начиналась пора цветения, и ветви уже пометили белыми всполохами первые распустившиеся бутоны. Асаар — цветок апельсинового дерева — снежно белый, потому и цветок померанца, такой же девственно белый, французы назвали флердоранж.
"Белые как цветы апельсина, свадебные…"
Но в Испании война, и hospital de campaЯa — это полевой госпиталь, и…
"Господи, сейчас я увижу Ольгу!"
Но, разумеется, быстро только кошки родятся, а у них официальные гастроли, и еще бог знает что!
Сверкающая лаком "Испано-Сюиза" подкатила к парадному входу особняка, а остальные автомобили прижались к дальнему краю патио, где за широкими воротами начинался другой — хозяйственный — двор. Открытые по случаю теплой погоды окна первого и второго этажей тут же ожили, наполнившись движением, сменившим сонный покой: раненые, кто мог, выглядывали из палат, торопясь увидеть явление дивы. Ещё через мгновение — колеса лимузина только скрипнули на гравии подъездной дорожки — несколько "ходячих" уже выскочили во двор.
— Виктория!!! — звонким голосом выдал ликующий вопль юный боец — совсем мальчишка, с подвешенной на широком бинте загипсованной рукой. — La rubia Victoria!
— Вива Виктория! — восторженным эхом прокатилось по палатам, вырвалось из окон и обрушилось на огромную черную машину.
Её ждали.
"Меня ждали… Я — дива Виктория… Ты видишь, Кисси, я La rubia Victoria!"
Татьяна вышла из машины и первое что ощутила — одуряющий запах цветущих апельсинов: сильный, но не резкий, что-то среднее между жасмином, черемухой и белой акацией…
Из дверей особняка навстречу Татьяне вышли двое.
"Век бы их всех не видела!"
— Доктор Хосе Антонио Берганса, к вашим услугам, — представился высокий седой мужчина в круглых очках, учтиво — на старорежимный лад — поклонившись Татьяне. Похоже, французским языком он владел "совсем немного", так что услуги переводчика лишними не оказались.
— Профессор Берганса — главный врач госпиталя, — объяснил переводчик.
— А это мой заместитель по хозяйственной части дон Энрике Бестейро, — продолжил главврач, представив спутника.
"
— Очень приятно, Виктория Фар, — вежливо сказала она вслух.
"А вдруг ее остригли? Вот ужас-то!"
Между тем, оба мужчины улыбнулись — кто же не знает диву Викторию. Кинопередвижка от фронтовой агитбригады приезжает в госпиталь каждую неделю.
Переговариваясь между собой и вообще производя, на взгляд Тани, слишком много шума, подтянулись оркестранты из остановившегося в отдалении автобуса.
— Вы как раз после обеда, начал хозяйственник, — не хотите ли перекусить?
— О нет, — откликнулась Татьяна, — если можно, воды и кофе и что-нибудь сладкое, но легкое: печенье или бисквиты. Музыканты, знаете ли, как животные в цирке: хорошо работают только на пустой желудок!
Все засмеялись.
— Сделаем, — сказал дон Энрике.
"Или мне следует называть его товарищем?"
- А где вы предполагаете, состоится мое выступление? — спросила Татьяна.
— На втором дворе, — "компаньеро" Бестейро сделал неопределённый жест рукой куда-то назад и в сторону. — Мы там устроили помост и подготовили… эээ… сидячие места для пациентов, то есть для зрителей, разумеется…
Он смешался.
— Хорошо, — кивнула Татьяна и, повернувшись к Виктору, сделала "страшные глаза":