И. Намор – "Фантастика 2025-163". Компиляция. Книги 1-21 (страница 149)
1 января 1937 года: в Великобритании вступает в силу Закон об общественном порядке, запрещающий военизированные политические организации и наделяющий полицию правом запрещать демонстрации и митинги в случае, если они грозят вылиться в беспорядки.
2 января 1937 года:
2 января 1937 года: заключено англо-итальянское Соглашение о свободе судоходства в Средиземном море.
2.
Если бы еще год назад кто-нибудь сказал Фионе, что она бросится через половину Европы, пересаживаясь с поезда на корабль и с корабля – на самолет по первому зову мужчины, с которым познакомилась «буквально вчера», она засомневалась бы в душевном здоровье человека, произнесшего вслух такой вздор. Подвергать же сомнению свои собственные мысли и поступки было против ее правил, а иначе и быть не может в том краю, из которого она была родом. Да и положение обязывало. Когда от твоих действий зависит благосостояние доверенных тебе людей, не говоря уже об овцах и лошадях, для сомнений остается очень мало места.
«По-моему, я самоуверенная дура… Или влюблена без памяти…»
Впрочем, память ее все-таки не подвела, так же как и здравый смысл. По крайней мере, дать телеграмму из Парижа она не забыла, а затем ее уже подхватил ветер судьбы: авиалинии между Францией и Португалией действовали вполне исправно…
В том, что Майкл – «милый Майкл, ужасно забавный в своем смущении и какой-то необъяснимой скованности» – с самой первой встречи не просто обратил внимание, а по-настоящему «положил на нее глаз», леди Фиона знала и нисколько в объективности своего знания не сомневалась. Ее опыт общения с мужчинами был невелик, – в отличие от многих девушек ее круга, – и не подкреплялся прямым участием в «процессе». Однако основанный более на наблюдениях «со стороны» и интуиции, чем на практике, позволял, тем не менее, увидеть, понять и по достоинству оценить все те тонкости и «сложности» в поведении Гринвуда, которые не предполагали двойного толкования.
Неуклюжие комплименты Майкла, постоянное и очень заметное со стороны «одергивание» себя в попытке сохранить дистанцию для пристального женского взгляда – во всяком случае, для ее взгляда – были едва ли не открытой книгой. Книгой сказок, если вы понимаете, о чем речь. Полной намеков и как бы тайн и секретов, возбуждающих готовое «возбудиться» воображение и, что уж там скрывать, дающих обильную пищу жарким девичьим фантазиям.
Конечно, за Фионой уже пытались ухаживать, и неоднократно. Здесь, в Шотландии, в Эдинбурге, где она бывала наездами, и в Европе, куда выезжала несколько раз в год вместе с отцом – везде находились молодые люди, обращавшие пристальное внимание на ее красоту… и положение в обществе, легко конвертируемое, чего греха таить, во все еще надежные имперские фунты стерлингов. Как же без этого? Никак.
Сколько ни тверди о свободе и равенстве, о любви, не признающей сословных рамок, всегда у девушки с титулом «леди» – и предполагаемо хорошим приданым – найдется больше ухажеров, нежели у сельской простушки или обитательницы больших городов. Но становиться ступенькой на пути в «общество» для какого-нибудь провинциального красавца Фиона не хотела, трезво понимая, что такого рода «удовлетворенное желание» приведет ни к чему иному, как к быстрому охлаждению «внезапно вспыхнувшей страсти». И тогда ее брак, как это не раз и не два случалось до нее и продолжает случаться сплошь и рядом, превратится в унылое и, скорее всего, обременительное материально (для нее и ее отца) и морально (для нее самой) сожительство с пустым и никчемным дармоедом.
Но Майкл… Хотя он и выглядел как большинство молодых мужчин своего круга, – что делать, если требования моды жестоки, особенно если большую часть времени проводишь в Лондоне, – но вел он себя совершенно иначе. Майкл был настоящим джентльменом в полном смысле этого слова, но при том – что как знала Фиона, хоть и не часто, но случается, – был умным и великолепно образованным человеком, для которого титул значил много меньше чести и порядочности. А как он смотрел! О, очень часто он смотрел на нее так, что сердце готово было выскочить из груди. Но иногда в его взгляде появлялось странное, ничем не объяснимое и уж точно неподходящее для мужчины его возраста выражение… Словно внутри молодого здорового и… – да! – красивого мужчины «просыпался» другой – немолодой и усталый, взиравший на Фиону с высоты своего возраста и опыта. В такие мгновения ей хотелось подойти, схватить Майкла за плечи и трясти до тех пор, пока из глаз его не исчезнет это болезненное и какое-то стариковское выражение.
И еще – временами казалось, что он чего-то боится или о чем-то сожалеет.
«Неужели он боится меня? – думала Фиона, наблюдая за Майклом. – Нет! Не может быть! Скорее, он боится себя самого или того, что случилось в его прошлом. Чего-то страшного и ужасно болезненного…»
Это «страшное» показывалось иногда в его глазах. И тогда… Почти сразу их как бы затягивало влагой едва не проявляющихся слез… Ох, как в эти мгновения ей хотелось обнять его, утешить, объяснить… Но что она могла ему сказать? Увы, ничего. И порывы приходилось сдерживать, но чего это ей стоило, она не расскажет никому.
Вот и сейчас – ничто не мешало ей обнять Майкла, чудесного, загорелого… и худого как анатомическое пособие. Обнять и повиснуть на крепкой шее «университетского загребного», на глазах у десятков людей – мужчин и женщин – встречающих самолет на взлетном поле… обнять и повиснуть, услышав:
– Я люблю тебя, Фиона. И хочу, чтобы мы были вместе. Всегда.
И только в этот момент Фиона поняла, что действительно обняла Майкла, повисла на его шее – он был значительно выше нее – и услышала слова, которые мечтает услышать любая женщина… но не от любого мужчины. Впрочем, Майкл был именно тем мужчиной…
Удивительно, но улицы Лиссабона в эту ночь, самую волшебную и необыкновенную в году, были почти пустынны и обделены праздничной иллюминацией. И только музыка, доносящаяся из редких ресторанов с их освещенными подъездами, выступала редкими островками Нового года среди необъяснимой обыденности. Но тем лучше. Никто не мог помешать Степану и Фионе идти взявшись за руки и говорить… говорить… Говорить обо всем. Вспоминать детство и юность, учебу и первые увлечения и, внезапно найдя общих знакомых, смеяться – счастливо, как могут только влюбленные.
– Майкл, а ты знаешь какие-нибудь стихи? Представляешь, мне никто ни разу не читал стихов… Сама – читала, даже декламировала в пансионе, но ни разу не слышала от мужчины… – Фиона вдруг отпустила руку Матвеева и, встав у него на пути, крепко взяла за плечи, глядя прямо в глаза и ожидая, по-видимому, немедленного ответа.
– Честно говоря, ни разу не задумывался. Школьная и университетская программа… Пожалуй, все давно из головы вылетело. За ненадобностью… Вот, правда, есть у меня хороший знакомый, но он – француз… если, конечно, считать это недостатком… – Степан широко улыбнулся в ответ на задорный смех Фионы.
– Так вот, он знает множество стихов, даже подозреваю, что пишет и сам. Вот для него такой проблемы – прочесть любимой девушке новогодней ночью стихи – не существует. А я… разве что…
«Майкл, помогай, не веди себя как пассажир! – Матвеев пытался достучаться до Гринвуда как мог. – Я же помню – ты знаешь стихи … ну, хотя бы того же Киплинга!»
И над пустынной улицей, сопровождаемое легкими облачками пара, зазвучало:
А теперь уже вспомнил и сам Матвеев… Своей собственной памятью вспомнил, как Витька Федорчук пел эти стихи под гитару в одну из нечастых встреч. И сразу припомнилось, что как только умолк последний аккорд, Олег вдруг сорвался с места и побежал звонить жене, и что-то ласково говорил ей в телефонную трубку… Долго говорил. А сам Степан просто ушел на кухню, оставив Витьку в одиночестве, и курил там, и старался не плакать.
Фиона замерла, словно зачарованная, продолжая сжимать плечи Степана, взгляд ее словно бы обратился внутрь себя. Она тихонько и чуть судорожно вздохнула, когда Матвеев подхватил ее на руки и понес, то кружась в ритме вальса, то замирая на несколько секунд на одном месте, чтобы поцеловать. Он нес ее на руках и продолжал декламировать. Голос его набирал силу с каждой строчкой, – или ей это только казалось? – заполнял все ее тело, проникая в каждую клетку, каждую пору необоримой горячей волной.
То, что чувствовал сейчас Степан, не поддавалось описанию. Отбросив к чертовой матери рефлексию, он нырнул с головой в поток, которому сам же и отворил путь. Казалось, глаза Фионы излучают свет, и, поймав отражение своих глаз в ее зрачках, Матвеев внезапно увидел, что и сам он окружен мерцающим ореолом. И от этого ему стало легко. Легко и радостно, так, как, пожалуй, не было никогда в жизни. А если и было, то не с ним и не сейчас.