Через четверть часа Матвеев уже полулежал, укутанный толстым шерстяным пледом, на заднем сиденье просторного «плимута», держа в одной руке сигару, а в другой – бутылку десятилетнего «Крагганмора», и наблюдал, как механик вместе с пилотом – «Вспомнил! Его зовут Анастасио Де Ла… и как-то-там-еще …» – складывают крылья «Мотылька» вдоль фюзеляжа и цепляют биплан на буксир второму автомобилю – брутальному «Панар-Левассеру».
– Через несколько минут отъезжаем. К утру постараемся быть в Лиссабоне, торопиться уже некуда, – подал голос сидевший слева от водителя невысокий, коренастый мужчина с грубым бульдожьим лицом и ухватками констебля. – Дороги в Португалии если и лучше испанских, то ненамного. Ехать будем не быстро, да и на границе простоим не меньше часа. Так что постарайтесь вздремнуть. В вашем состоянии, Майкл, это необходимо. Виски можете не жалеть – у нас есть еще, сэр Энтони специально предупредил о ваших любимых сортах, – и, улыбнувшись чему-то, оставшемуся за пределами понимания Степана, он открыл форточку в дверце автомобиля и закурил.
Выбросив окурок сигары в открытое окно, Матвеев с наслаждением отхлебнул виски прямо из горлышка высокой бутылки и, развернув вощеную бумагу лежащего на коленях свертка, достал большой сэндвич с жареными валенсийскими чоризо. Жирно, конечно, – сало и жирная свинина и паприка в пропорциях – и вредно для здоровья, но зато сочно и пахнет умопомрачительно, не говоря уже о вкусе. С жадностью впившись в белый хлеб, прослоенный толстыми кусками хорошо прожаренной колбасы, Степан понял, что его наконец-то отпускает, пусть ненадолго, пока есть еда и выпивка, занимающие сейчас большую часть его мыслей. Война остается на войне… Сейчас – вне пределов зрения и за гранью осознания перегруженного мозга. По крайней мере, в это очень хотелось верить.
Последнее, что успел сделать Степан, перед тем как уснуть, так это – заткнуть горлышко бутылки пробкой и втиснуть ее между подушкой и спинкой сиденья. Недоеденный сэндвич так и остался зажат в руке…
– Господин Гринвуд? – одновременно вкрадчиво и просительно обратился к Майклу секретарь британского посольства в Лиссабоне (Матвеев сразу же после знакомства забыл, как на самом деле называется должность Грегори и звал его про себя «Младшим»). – Вас просят к телефону… Лондон…
– Где телефон? – Степан, выспавшись и отмывшись от дорожной грязи, чувствовал себя почти нормальным человеком. Он даже начал обдумывать новый цикл статей для «Дэйли мейл», намереваясь преподнести резко «полевевшим» британским интеллектуалам, выступавшим защитниками «революционных преобразований в Испании», небольшую бомбу.
– В особой комнате. Я вас провожу…
Вызвать его таким образом мог только один человек… И с ним обе ипостаси Матвеева-Гринвуда сейчас хотели разговаривать меньше всего.
Закрыв за собой бронированную дверь под исполненным ревности взглядом посольского шифровальщика, Степан подошел к столу, где стоял массивный телефонный аппарат, и взял трубку.
– Гринвуд у аппарата!
– Майкл, мальчик мой, если бы ты знал, как я рад тебя слышать! – непритворная радость сэра Энтони, казалось, изливается сквозь телефонную мембрану обволакивающим медовым потоком. Липкая сладость наваливается, душит, вызывая странно знакомое чувство – беспомощности и безнадежности. Тошнотворное чувство.
Как тогда, в самом начале июля…
Как она бежала… Молча, сосредоточенно, только стоптанные каблуки туфель мелькали из-под подола застиранного, кое-где заштопанного, но все еще чистого монашеского платья.
«Или это называется ряса?»
Barbet[194] сбился на затылок, и из-под него на лоб падали слипшиеся от пота полуседые пряди волос. Хриплое дыхание ее, более подобающее загнанному животному, нежели служительнице церкви, казалось, заполняло собой небольшой, стиснутый стенами и почти соприкасающимися балконами проулок. Еще немного, и вот он – спасительный выход на оживленную улицу, в круговерть барселонской толпы. Еще немного…
Преследователи, числом шесть или семь, безнадежно отставали, спотыкаясь поминутно, мешая друг другу, цепляясь прикладами винтовок, изредка падая и подымаясь с ужасными проклятьями. Один из них, заросший до бровей густой разбойничьей бородой зверовидный мужик в просоленной от пота матросской куртке понял, что добыча вот-вот ускользнет из рук «передовых представителей возмущенного пролетариата». Сдернув с плеча винтовку, он остановился, задержал дыхание и, практически не целясь, выстрелил.
От призрачного спасения монахиню отделяло всего лишь десять шагов. Тяжелая пуля, ударившая беглянку куда-то в поясницу, переломила ее пополам, заставив враз осесть на мостовую темной копной. Она упала среди апельсиновых корок, каких-то огрызков и кусков битого стекла – городского мусора, в последние дни просто заполонившего сразу все улицы Барселоны.
Пока преследователи с победными возгласами неумолимо приближались, перейдя с бега на шаг и уже почти не спотыкаясь, монахиня пришла в себя и попыталась ползти, цепляясь изуродованными артритом пальцами за камни мостовой. Подтаскивая ставшее непослушным тело прочь от безжалостных охотников. Словно собака с перебитым хребтом, она ползла, не разбирая дороги – на остатках сил. Бесстыдно задравшийся подол обнажил старческие ноги, испещренные пигментными пятнами в окружении бугрящихся варикозных вен. Широкая полоса кровавого следа тянулась за ней.
Матвеев наблюдал за происходящим не в силах оторвать взгляд. Внезапно обострившееся зрение – «или это воображение так разыгралось?» – позволяло разглядеть разворачивающуюся трагическую картину в таких подробностях, которые напрочь отбивали естественное желание отвернуться и уйти с балкона, надежно укрывавшего его от взглядов снизу, в комнату.
Оглянувшись по сторонам, Степан заметил, что во многих окнах на мгновения мелькали лица обывателей, искаженные страхом. Белые, как чистый лист бумаги, и такие же пустые. За все недолгие минуты не хлопнула ни одна дверь, не открылась ни одно окно.
«Ни одна сволочь не выглянула…»
Замечая внимание к себе, любопытствующие люди отводили взгляды, прятались за подоконниками и балконными оградами, задергивали занавески.
Когда Матвеев вновь обратил внимание на несчастную монахиню, ее уже настигли и облепили, словно падальщики, несколько человек из числа преследователей. Миг, и сорванная ряса вместе с головным платком отлетели к ближайшей куче отбросов. Тело пожилой женщины в залитой кровью нижней рубашке, не подававшее признаков жизни, перевернуто вниз головой и прислонено к воротам крайнего в проулке дома. Безвольно разбросанные в стороны руки и только пальцы пытаются цепляться за воздух. Еще несколько мгновений, заполненных непонятной суетой и каким-то странным, но ритмичным, стуком… и кучка людей-падальщиков, отчего-то неразличимых между собой, отхлынула от ворот.
Монахиня висела вниз головой, раскинув руки крестом и раздвинув заголенные ноги, наспех приколоченные к потемневшим от времени доскам гвоздями с большими шляпками. Кровь, уже не льющаяся, а просто сочащаяся, на фоне старого дерева почти незаметна.
Матвеева долго и мучительно рвало. Даже когда все содержимое его желудка изверглось в пустой цветочный ящик, Степана продолжало выворачивать – желчью и еще чем-то. Стоя на четвереньках и мотая головой, он долго не мог прийти в себя от ужаса увиденного, осознания полной беспомощности перед лицом совершенного преступления, от собственной слабости и трусости.
На следующий день, проснувшись в своем гостиничном номере, Матвеев не смог вспомнить вчерашние события, недоумевая и теряясь в догадках. Сознание милосердно спрятало от него этот эпизод, казалось – навсегда…
«Но вот экая пакость! Всплыло… в самый неподходящий момент всплыло…»
Матвеева охватила такая тоска, что и высказать ее не найдется слов. Не придумали еще таких слов, ни в одном известном ему языке, да и в неизвестных, пожалуй, тоже. Тоска одиночества, бессмысленности по-настоящему одинокого существования – от этого чувства хотелось выть, скаля зубы на окружающих, глубоко запрокинув голову назад…
Как волк.
Волк-одиночка…
И сдохнуть так же. Забиться в нору, уходя от вечной погони, – а за загонщиками и гончими дело не станет, – перегрызть себе жилы от тоски и безысходности. Как в том, давнем уже, сне.
– Я прошу предоставить мне отпуск. По состоянию здоровья. На три месяца, – сказав так, Степан положил трубку, не дожидаясь ответа сэра Энтони.
Через полчаса из посольства ушла телеграмма. По адресу: «Шотландия. Поместье Таммел. Леди Фионе Таммел». Текст был краток.
«Я Лиссабоне посольстве. Приезжай, без тебя не могу. Майкл».
Хроника предшествующих событий
30 декабря 1936 года: консул Испанской республики в Париже опроверг сообщения о гибели на Саламанкском фронте гражданки Болгарии Екатерины Николовой. Он проинформировал представителей газет, что журналистка была всего лишь ранена шальной пулей на излете и сейчас поправляет свое здоровье в одном из республиканских госпиталей.
31 декабря 1936 года: Приказом наркома обороны СССР маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова Экспедиционный корпус РККА в Испанской республике преобразован в Особую армейскую группу. Командование ОАГ в Испанской республике возложено на командарма 1-го ранга И. Э. Якира. Командарм Якир одновременно назначен главным военным советником СССР при правительстве Испанской республики.
