И. Каравашкин – 001 (страница 2)

Инструкции развешаны. ТТК карты разложены. разделочные доски и ножи различаются цветом. Журнал осмотра рук персонала оформлен.

«Всё в порядке, — сказала она себе, хотя сердце колотилось у неё в груди, как пойманная птица. — Всё даже лучше, чем в порядке. Вот честное слово».

Но честность не помогает платить за аренду. Честность не поможет купить новый пуховик даже на «Апрашке», когда зимний ветер пронизывает тебя до костей.

Она сделала пар глубоких вдохов и, зажмурившись, вцепилась в край столешницы. На мгновение темнота за её веками стала убежищем. Она представила себя не владелицей ресторана, испытывающей трудности, а маленькой девочкой, которая стоит на снегу у кладбища, держа за руку тётю Веру, и смотрит на свежевырытую землю, под которой покоятся её родители. Она вспомнила тогдашний холод, пронизывающий до костей. Страх быть брошенной. Страх, что она по сути своей совершенно одинока в этом мире.

Этот страх был движущей силой, которая заставляла её просыпаться в пять утра, чтобы ехать через пол города в переполненном метро на учёбу. а после — на очередную работу в очередной забегаловке под пафосной вывеской, мнящей себя рестораном. Жертвовать своей молодостью, выходными, шансом на нормальную жизнь — и всё это ради того, чтобы построить эту дорожку благополучию.

— Я не одна, — прошептала она в тишине кухни. — У меня есть тётя Вера. У меня есть...

Она замялась. У неё был Он. По её щекам разлилось тепло, совсем не похожее на жар от плиты. Максим. Макс.

Она представила его лицо, и узел в её животе немного ослаб. Максим был её якорем. Он был тем тяжёлым камнем, который не давал ей уплыть в бушующее море собственных тревог. Ему было двадцать восемь лет, он был высоким и широкоплечим, с волосами цвета ржаного хлеба и глазами глубокого, ровного голубого оттенка летнего неба. Он не был понтомётом. Он не ездил на «БМВ» и не носил дизайнерскую одежду. Он носил добротную одежду малоизвестных брендов, и работал в сфере логистики, перемещая товары с железнодорожных станций на склады. Это была работа, требующая физического труда и бесконечного заполнения накладных. Он был уравновешенным. Он был приземлённым. Он был безумно, до безумия влюблён в неё.

И он был тайным молчаливым партнёром в «Избушке». У него не было денег, которые дала тётя Вера, но он вложился по полной. Он взял отпуск на работе — неоплачиваемый — чтобы установить сантехнику. Ночами он красил потолок, а в выходные стелил ламинат. Он спорил с проверяющим из пожарной службы, пока тот не подписал разрешения. Он делал всё это без жалоб, не требуя похвалы, просто глядя на неё своими всёпонимающими, проникновенными глазами, от которых она чувствовала себя единственной в мире.

Но Валя боялась этой силы. Это был огонь, с которым она не знала, как обращаться. Однажды она уже обожглась. Воспоминания об Артуре всплывали в её памяти, как дурной сон, от которого она не могла очнуться, — фантомная конечность, которая болела в дождливые дни. Артур с его яркой улыбкой и пустыми обещаниями. Артур, который научил её тому, что за красивой обёрткой часто скрывается гниль.

Максим не был Артуром. Она это знала. Максим был надёжным. Максим был настоящим. Но довериться ему сердцем казалось более рискованным, чем доверить ему ресторан.

Внезапно тяжёлая деревянная дверь ресторана со звоном дверного колокольчика распахнулась, и этот звук эхом разнёсся по маленькому помещению, как школьный звонок на урок.

Валя резко обернулась, и сердце у неё ушло в пятки. Максим стоял в дверях. Он промок насквозь. Дождь прибил его тёмные волосы ко лбу, и капли воды стекали по переносице. В руках он держал большой пластиковый ящик, накрытый серым брезентом. На нём была куртка, насквозь промокшая, а его ботинки оставляли грязные следы на чистом полу, который Валя вымыла час назад.

— Макс, — выдохнула она, и воздух снова наполнил её лёгкие. — Ты весь мокрый.

Он посмотрел на неё, и по его лицу медленно расплылась усталая улыбка, разгладившая морщины вокруг глаз. Эта улыбка затронула его глаза, приподняв уголки губ, и он стал выглядеть моложе и гораздо опаснее для её душевного спокойствия.

— Так ить дождь, хозяйка, — сказал он с улыбкой низким рокочущим голосом, который, казалось, вибрировал сквозь половицы и с глухим стуком поставил тяжёлый ящик на ближайший стол. Звук был уверенным и успокаивающим.

— А я заметила, — в тон ему ответила она, хватая чистое полотенце из-за стойки и бросаясь к столику. —Тебе не следовало приходить. Тебе следовало пойти домой и поспать. Ты тут уже с пяти.

Он не сразу взял полотенце. Он просто смотрел на неё, его взгляд блуждал по её лицу, отмечая тёмные круги под глазами, напряжённую челюсть, то, как её руки сжимали ткань фартука. Он всё видел. Он всегда всё видел.

— Ну а кто, если не я? — тихо сказал он. Он протянул руку, и его большая ладонь — грубая от мозолей, тёплая, как печка, — заправила ей за ухо выбившуюся прядь волос. На секунду его пальцы задержались на её щеке, и от этого прикосновения по её телу пробежала волна электричества, неожиданная и сильная. — Это же главный день перед открытием. И я тоже хочу позырить на финальную фазу.

— И на что ты собираешься зырить? На зал, полный пустых столов? — она попыталась пошутить, но голос дрогнул.

Он слегка нахмурился, его рука опустилась на ее плечо, успокаивающе сжимая. — Не парься. Он не пустой. Он полон тобой. Он полон того, что ты создала. — Макс обвел помещение свободной рукой. — Посмотри на это. Здесь тепло. Пахнет как... как дома. Ты знаешь, как редко это бывает в общепите? Ты знаешь, сколько туристов прямо сейчас в своих отельчиках едят всякую хрень из вчерашнего нераспроданного и мечтают о хорошем завтраке? Ща всё будет. Надо просто подождать. Завтра всё будет. Пока там эти группы соберутся, пока загрузятся. И, так-то, вообще надо ждать посетителей после обеда уже будет, ближе наверное к четырём. А на завтраки тебе ещё придётся их рекламой завлекать. Причём, агрессивной. Или думаешь гостиницы от своего куска масла откажутся?

Валя почувствовала, как слезы подступают к глазам. Она яростно сморгнула их:

— Я в ужасе, Макс, — призналась она, её голос был едва слышен. — Я в ужасе от мысли, что никто не придет. Или что инспектор вернется и закроет нас, потому что вентилятор работает слишком громко.

— Да и пусть приходит, - сказал Максим, и в его голосе появились жесткие нотки. — это вообще не проблема. У нас тут всё бест оф зе бест, прямо-таки эталонно. Вообще не придерёшься.

Наконец он взял полотенце, которое она ему протянула, и вытер им волосы, а затем лицо:

— Забей. — сказал он приглушённым из-за полотенца голосом. — Лучше зацени, что я принёс.

Он убрал полотенце и указал на ящик на столе: — Ну-ка, давай, открывай.

Валя подозрительно посмотрела на ящик:

— Макс, что это? У меня нет денег ни на что вообще. Бюджет исчерпан до последней копейки.

— Ну! Чего гадать-то? Открой и посмотри, — добродушно проворчал он, слегка поеживаясь от холодного и влажного ощущения.

Она приподняла край серого брезента. Под ним, на соломенных подстилках, стояли стеклянные банки. Их были десятки. Она взяла одну. Это был густой, кремовый мёд цвета жжёного янтаря, с сотами внутри.

— Откуда это? — спросил она Макса настороженно?

— Это алтайский подгон! Корефан у меня один есть, поделился.

— Так нельзя же у частников закупаться, — испугалась Валя.

— Не, это не у частников. Это поставка в Смольный была. Вся официально, как полагается, вот тебе доки все, — Макс кивнул на пластиковый фал с листами бумаги. — Вот тебе счета и сертификаты качества.

— И сколь это всё стоило?

— Нам — почти ничего.

— Это как это? Это что...

— Всё нормально. Никакого криминала. Там, сама понимаешь, люди на спичках не экономят, вот время от времени у них излишки появляются. Ну, а кто смел — тот два съел. Всё законно, — твёрдо перебил он её.

Максим подошёл ближе, вторгаясь в её личное пространство, и её обоняние наполнилось запахом дождя, и автомобильного освежителя:

— Раз пока на главный аттракцион для интуристов денег нет, то вместо икры будут блины с мёдом. Лицензия у тебя со следующего только месяца, а кто ж закусывает мёдом. Так что, по любому мёд — это фишка. А «мёд ручной работы», да ещё и в сотах, ну прям — вообще.

Теперь он стоял так близко, что она могла разглядеть капли воды, прилипшие к его ресницам. Она видела едва заметный шрам над его левой бровью — след от драки в баре много лет назад, когда он ещё не научился контролировать свой характер. Он смотрел на неё с такой неприкрытой, искренней любовью, что ей одновременно хотелось убежать и уткнуться лицом ему в грудь.

— Какой ты умный, Максимочка, — промурлыкала она.

— Паблики научные надо читать, — с акцентом заявил Максимочка.

Она рассмеялась, выдохнув с облегчением:

— Поставишь его в кладовку? Я его попозже запишу.

Молодой человек поднял ящик, напрягая мышцы под мокрой рубашкой, и отнёс его на кухню. Валя смотрела ему вслед. Он двигался с тяжёлой, неуклюжей грацией, как медведь, знающий себе цену. Он заполнил собой всё маленькое пространство «кладовой», и заведение показалась ещё меньше, теснее, и больше игрушечной.

— Макс, — сказала она, прислонившись к разделочному столу. — Спасибочки тебе. Большое-пребольшое. Сколько я должна?