Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 8)

Они попрощались. «Люблю тебя!» – кричали они друг другу из своих маленьких коробочек. «А я тебя еще больше!» В этом им тоже необходимо было соревноваться.

Последним трудным моментом был звонок ее литературному агенту. Альма сообщила ему, что закрывает лавочку и больше не будет принимать приглашения написать блёрб[44], выступить или высказать мнение на всевозможные темы, от смерти романа до важности представленности разных культур в школьных программах. Она отправляет свои старые рукописи на родину, чтобы похоронить их там.

Агент попытался ее отговорить. Альма могла бы продать эти дополнительные коробки университетской библиотеке, которая много лет назад купила ее бумаги. Они наверняка потребуются архиву Шахерезады.

Возможно, в прошлом, в свой плодотворный период, когда Альма активно публиковала книгу за книгой, так оно и было бы. Представляя Альму перед чтениями, ее часто называли «плодовитым автором», и эта фраза несла в себе уничижительный оттенок, как будто плодовитость женщин-писательниц – это что-то вроде неосмотрительности. Так семья ее матери считала деревенский обычай заводить большие семьи отсутствием самоконтроля: размножаются как животные, все эти голодные рты… Неужели они совсем ничего не соображают?

– СМИ, – сказала она своему агенту. – Обо мне, моих книгах, статьях и мнениях и так уже есть слишком много информации. Рассказчики должны уметь вовремя заткнуться.

Агент с этим не согласился. Молодые критики строят научную карьеру на изучении мультикультурного бума в американской литературе. Шахерезада была одной из этих abriendo-caminos[45]. Один настырный молодой преподаватель («Американец доминиканского происхождения», – добавил ее агент в качестве приманки) даже пишет книгу о влиянии канонических и классических текстов на латиноамериканскую литературу. Из-за ее псевдонима и признанной связи с «Тысячью и одной ночью» он хочет взять у Шахерезады интервью о ее творчестве.

– Оно либо говорит само за себя, либо нет, – сказала Альма. С нее хватит. Точка. Colorín colorado. Конец истории.

II

Chismes[46]

Когда на пустом участке на северной окраине города начинаются работы, жители баррио задаются вопросом, что же там будет. Многие опасаются, что землю используют для расширения близлежащей свалки, куда большие фыркающие грузовики сбрасывают мусор: горы использованных оберток, битых бутылок, пластиковых контейнеров, ржавых банок, гниющих пищевых отходов, наваленные высотой с окрестные холмы. В некоторые дни вонь становится настолько невыносимой, что местные вынуждены запираться в своих каситах, изнывая от жары, и жечь yerba buena[47] и сушеные стебли алоэ, чтобы перебить запах гнили.

Подтягиваются экскаваторы и бульдозеры, которые расчищают участок вместе с бригадой гаитян, что свидетельствует о новом строительстве. Люди вздыхают с облегчением. Начинают распространяться слухи о том, что именно здесь строится.

По одной из версий, это будет курорт, который обеспечит работой горничных, садовников, официантов, поваров, сторожей. Многие курорты сейчас организовывают вылазки в близлежащие барриос: туристы приезжают на микроавтобусах, нагруженных всем необходимым для проектов, субсидируемых их церквями и клубами на родине. Они делают селфи перед новой детской площадкой или клиникой, названными в честь благотворителей из Омахи, Акрона, Данвилла: детский парк Герберта и Мэри Лу Хантингтон-Максвеллов, клиника Йохансена, семейный центр Паттерсона, где подростки могут проводить время, играя в бильярд и попивая refrescos[48] (алкоголь запрещен). А когда баррио привлекает внимание туристов, политики также становятся более внимательными к его нуждам. Взгляд из Эль Норте делает власть имущих более ответственными.

Курорт вдали от моря? ¡Qué ridículo![49] Туристы прилетают на тропические острова ради пляжей. Скорее на участке возведут великолепный особняк с бассейном, теннисным кортом и небольшим паттинг-грином[50]. Все это требует обслуживания, а значит, хотя вакансий будет меньше, чем на курорте, горстка счастливчиков получит работу. Прежде чем одни успевают запланировать, как они распорядятся стабильным заработком, другие отмечают, что ни один богатый доминиканец не настолько глуп, чтобы строить свой дворец удовольствий так близко к городской свалке.

Лучше промышленный парк. Новые международные корпорации предлагают заманчивые соцпакеты: завтрак, almuerzo[51], а для тех, кто трудится в ночную смену, cena[52] по приемлемой цене; клиники и детские сады. Бейсбольные матчи между сотрудниками разных компаний. Pfizer против Johnson&Johnson, Fruit of the Loom против Champion[53]. Вдобавок есть возможность подворовывать на производстве, но нужно соблюдать осторожность. Не стоит тайком запихивать в сумку кучу лифчиков и трусиков, иначе охранник поймает на выходе. Оглянуться не успеешь, как тебя выкинут с работы и упрячут за решетку до тех пор, пока не заплатишь за нижнее белье и штраф за кражу.

Но этот участок слишком маленький для такого крупного предприятия. Так что, может быть, это будет одна factoría[54] с небольшим штатом сотрудников. Резиновые прокладки. Кирпичи. Женские сумочки.

Те, у кого уже есть постоянная работа, предпочли бы торговый центр с ярко освещенными магазинами и заведениями, расположенными вдоль кондиционированных коридоров со скамейками и журчащими фонтанами, как в крытом парке. Фоновая музыка, соблазнительные запахи из repostería[55]. Приятное место, где можно прогуляться по проходам субботним днем, спасаясь от жары, и поглазеть на витрины, если магазины не позволяют слоняться внутри.

Еще один вариант – кол-центр. Работа сверхурочно и по выходным, ночные смены, ведь потребители не выбирают времени для жалоб, зато зарплата достойная и, по крайней мере, сидишь в офисе. Самое сложное – выучить английский. После месячного обучения, заучивания и отработки списка фраз («Примите мои извинения за причиненные неприятности», «Прошу прощения за доставленные неудобства», «Могу ли я еще чем-то вам помочь?») тебя нанимают, но без каких-либо гарантий. Могут уволить, если определенный процент звонивших пожалуется, что у тебя слишком сильный акцент или неприветливая манера общения. Звонящие легко выходят из себя и кричат так, будто это ты виноват в том, что у них рубашка не того размера или миксер с погнутыми лопастями. Хуже, чем доминиканские доньи, разговаривающие с прислугой.

Мечтой уличных tigueritos[56] была бы школа бейсбола. Она уберегла бы их от неприятностей. Некоторые из них могли бы добиться успеха, стать миллионерами, вернуться и помочь своему баррио.

После нескольких недель расчистки и разравнивания бульдозерами возводится оштукатуренная стена, увенчанная не осколками стекла или колючей проволокой, а причудливыми коваными украшениями – бабочками, сидящими на цветах, взлетающими птицами, дельфинами, прыгающими в небо. Детский тематический парк? Частная начальная школа? Художественная академия?

Единственный человек, готовый поговорить с местными жителями, которого они смогли найти, – это бригадир. Он знает очень мало, но рассказывает им все, что знает. Здесь будет cementerio.

Кладбище! Muertos[57] и зомби, бродящие по ночным улицам, лагеря бездомных, испражняющихся за склепами и разводящих костры для готовки на надгробии бабушки. И какие рабочие места на кладбище могут понадобиться кому-то, кроме самых отчаявшихся? Может, жители баррио и бедны, но у них есть гордость. Мало того, что город сваливает у них на задворках мусор, так теперь еще и покойников будет хоронить!

Бригадир успокаивает их, указывая вытянутыми в трубочку губами на причудливую стену с игривыми скульптурами:

– Это будет не заурядное кладбище, а место mucho respeto y orden[58]. Никакого сброда, никаких дармоедов. Что касается духов и привидений, то их здесь тоже не будет, потому что это кладбище предназначено не для людей.

– ¿Para mascotas, entonces?[59]

Те, кто работает горничными и садовниками, не понаслышке знают, как привязаны богачи к своим питомцам. Когда умирают их маленькие собачки, хозяева оплакивают их больше, чем чужих детей. Но, как правило, этих питомцев хоронят в поместье их владельцев.

Бригадир качает головой:

– Нет, кладбище не для домашних питомцев.

– Но если оно не для людей и не для животных, то для кого же?

Больше бригадиру ничего не сказали. Он знает только, что ни на одной работе не чувствовал себя счастливее. Впервые с тех пор, как стал бригадиром, он лично подключается к делу и убирает камни ковшом экскаватора вместе со своей гаитянской бригадой. Он уходит с работы обновленным, не нуждаясь в том, чтобы по дороге домой заглянуть в бар или кольмадо[60], взять бутылку рома и напиться до забытья, не обращая внимания на свою mujer[61] и шлепая детей, если те слишком шумят. Вместо этого он искренне разговаривает с женой и детьми, вспоминая все, о чем забыл. «Amorcito[62], уж не съел ли ты сегодня на almuerzo[63] попугая?» – поддразнивает его жена.

Хозяйка заходит посмотреть, как продвигается ее проект. Худая женщина с морщинистым лицом, волосами с проседью и трудновыговариваемым именем, которое звучит как Че Гевара. Он обращается к ней «донья», чтобы его не произносить.

– Я не донья. Зовите меня просто Альма, – говорит донья, по-мужски пожимая ему руку.