Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 7)

– У меня много коробок, – предупредила Альма. Это было неотъемлемой частью ее одержимостью исправлениями: ничто ее не удовлетворяло. Столько персонажей, покинутых на середине повествования из-за того, что она не могла идеально описать завитки их волос, пигментные пятна на руке старика или перипетии жизни. Столько предложений, выброшенных за отсутствием меткого глагола. Разве она не знала, что искусство может быть и милосердным?

– Я не хочу отрывать тебя от твоего собственного творчества. – Альма указала на гигантскую женщину с полусформированной рукой.

– Мое творчество, твое творчество. Querida[34], это все едино. – Брава была готова броситься в омут с головой, тогда как Альма все еще колебалась, окуная палец ноги на мелководье. – Ты окажешь мне услугу. Полюбуйся на эту каморку. – Брава взмахнула руками, кисти которых, казалось, принадлежали более крупному человеку. – Мне нужно больше места для творчества. Для твоих персонажей это станет cementerio[35], а для моих – садом-галереей.

Вместо рукопожатия женщины заключили друг друга в abrazo[36]. Это было все равно что обнимать одновременно и ребенка, и джинна, запертого в бутылке. Они не размыкали объятий, пока не возникло удушающее чувство неловкости: ты – это ты, а я – это я. Они со смехом отстранились друг от друга.

Прежде чем вернуться в Вермонт, чтобы упаковать свою старую жизнь и выставить дом на продажу, Альме нужно было найти жилье. Она подумывала, не попросить ли Браву поселиться вместе. Но два джинна не ужились бы в одной бутылке.

– Почему бы не построить дом на этом участке? – предложила Брава. Строительство здесь обходилось гораздо дешевле, чем в Штатах. Брава, вероятно, заметила беспокойство на лице Альмы, потому что добавила: – Каситу, – уменьшительное, сделавшее дом успокаивающе маленьким.

Но Альма беспокоилась не из-за размеров дома. В мыслях у нее появился призрак всех похищений, изнасилований и убийств, вызванный Консуэло во время их телефонного разговора. В том-то и проблема с историями. Попав в голову, они становятся чем-то вроде цифрового отпечатка, который невозможно стереть. Ее кузины наняли для защиты guachimanes[37]. Альма не будет водить «Мерседес», но она американка с большим знаком доллара, подобным алой букве на груди, и синим паспортом в сумке.

– А это безопасно? – спросила она.

Брава недоуменно рассмеялась:

– Mujer[38], кто, по-твоему, там живет? – Старый силлогизм, о котором часто забывали привилегированные жители охраняемых поселков. – Там живут люди. Ты человек. Следовательно, там можешь жить и ты.

Альма пристыженно потупилась.

Тем не менее ее стилем всегда было не спешить менять свое мнение. Тяга к бесконечным исправлениям была свойственна ей не только в творчестве, но и в жизни. Однако, позаимствовав связи и браваду Бравы, Альма проконсультировалась с архитектором по поводу того, чтобы, может быть/возможно/quizás[39], построить на недавно приобретенном участке маленький домик. Что-нибудь без изысков, милое и простое, как детский рисунок: входная дверь, окна с обеих сторон, похожие на два глаза, ярко окрашенные стены, как у розово-бирюзовой каситы, которую она видела через дорогу от участка и откуда ей помахала женщина. А над всем этим вечно улыбающееся солнце излучает свое благословение. Видите? Мир безопасен, люди счастливы.

Пока же Альма спросила своих богатых кузин, нельзя ли ей пожить в их пляжном домике.

– Мне нужна только одна комната на месяц или около того, – добавила она, стесняясь доставлять им неудобства.

– Оставайся сколько захочешь, – заверили они ее. – Не проблема. Мы им почти не пользуемся. Эй, может, ты вдохновишься и будешь писать как заведенная.

Ее familia[40] все еще воображала, будто Альма выдает по роману каждые пару лет. Никто из них не был большим любителем чтения, так что они бы не заметили разницы. Ее книги лежали на их кофейных столиках в качестве пресс-папье.

Альме было неловко занимать место отдыха кузин и еще больше увеличивать свой долг благодарности. Что она могла предложить взамен? Ее маленький дощатый дом в Вермонте едва ли соответствовал стандартам ее familia и годился разве что для их горничных и садовников. Не говоря уже о том, что скоро ей предстояло его продать.

– Тебе не обязательно с нами расплачиваться. Мы можем повесить табличку на дверь. Вместо «Здесь спал Джордж Вашингтон» мы можем сказать, что здесь писала свои романы наша famosa prima[41].

Они гордились Альмой, сделавшей себе имя в странах первого мира, которым они все подражали и к которым стремились. Увы, псевдоним не отсылал к их общей фамилии. Из-за узколобости мами familia лишилась повода для гордости.

Хотя Альма не всегда соглашалась с их политическими взглядами, она пользовалась преимуществами, которые давала принадлежность к большой семье. Она выросла с кузенами и кузинами, их кровь текла в ее жилах, они были костью от ее кости, плотью от ее плоти, их истории были частью ее истории.

По возвращении в Вермонт Альма утонула в хлопотах, которые влечет за собой окончание одной жизни – еще при жизни – и начало другой. Каждый раз, когда ее охватывал приступ паники или нерешительности, она успокаивала себя строчкой из любимого стихотворения: «Практикуйте воскрешение»[42]. Навык, который было бы полезно освоить на будущее.

Более-менее приняв решение (мосты она не сожгла – это было не в ее стиле, – но перекрыла), Альма организовала созвон, чтобы объявить сестрам, что она действительно переезжает в Доминиканy.

– Это пробный переезд, – уклончиво сказала она, чтобы не вызвать хор предостережений.

Который все равно зазвучал.

– Будь же благоразумна! – увещевали ее сестры, как будто их жизни служили примером такого подхода. Альма знала, что лучше на это не указывать.

– Каждый раз, когда мы пытались вернуться, у нас ничего не получалось. – Пьедад привела множество примеров. Как всегда говорила мами, Пьедад следовало бы изучать юриспруденцию. Полемика была для нее родным языком.

Альма возразила, что раньше они возвращались на родину в разгаре жизни. Хиппи в джинсах и крестьянских блузах, они резко отличались от маникюрно-причесочных кузин. Гнетущая нищета подавляла. Они не могли устроиться на работу, не прибегая к семейным связям, а если и могли, то только офисными администраторшами и трофейными секретаршами, да и это лишь благодаря своей светлой коже, свободному английскому и «хорошим волосам», которые производили впечатление на местных. Они обнаружили, что действительно не могут вернуться домой. Легче было любить свою дорогую Доминикану издалека, законсервированную в памяти и пропитанную ностальгией. Рай, потерей которого они могли объяснять на сеансах психотерапии свои неудачи, депрессию и несчастливые браки.

Теперь, когда приближалась старость, возвращение в Доминикану казалось уже не поражением, а лучшим вариантом. Что, если… Альма не хотела произносить это страшное слово, но… Посмотрим правде в глаза, у обоих родителей была деменция, у одной – наверняка, у папи – под вопросом, но вероятно… Каковы шансы? Альма прочитала клиническое исследование, проведенное пресвитерианскими врачами Колумбийского университета, которые выявили генетическую предрасположенность к болезни Альцгеймера среди участников-доминиканцев, и поделилась им с сестрами. Все эти браки между двоюродными братьями и сестрами, стремление сохранить чистоту родословной. Если Альма пойдет по стопам родителей, ей будет гораздо лучше на родине. Хотя этот мир и не превосходен с точки зрения социальных услуг, он был ее первым миром: им проникнуты ее чувства, ритмы тела, душа. Погода, запахи, звуки испанского языка, жесты, понятные без объяснений. Вдобавок жизнь там дешевле. Пенсию, а также гонорары и авторские отчисления, которые, вероятно, будут поступать, можно будет пересылать ей туда – страховочная сеть Эль Норте[43] на случай, если эксперимент Альмы со стоп-краном провалится.

Не говоря уже о том, что у Альмы не было в Штатах кучи детей, которые привязывали бы ее к этой стране.

– У тебя есть мы, – возразили ее сестры. – Не говори потом, что мы тебя не предупреждали, – добавили они угрожающим голосом своей матери.

– Это всего лишь временный переезд, – повторила Альма уже с меньшей уверенностью. Им удалось посеять в ее душе сомнения в себе. Может быть, она не продаст дом в Вермонте, а будет сдавать его, пока не решится наверняка. – Вы всегда можете меня навестить, – добавила она. – Зимой было бы неплохо устроить сестринский отпуск в тропиках.

Где она их примет?

Альма не осмелилась и заикнуться о том, что планирует построить маленький домик на этом опасном участке.

– Кузины предложили старый семейный пляжный домик. Там полно места.

Альма не сдавала позиций, хотя и стояла на зыбучем песке. Конференция близилась к завершению. Сестры притихли. Неизбежное расставание. Конец чего-то.

– Мы все еще понятия не имеем, что ты собираешься там делать. – Пьедад не могла не вернуться к этому разговору.

– Иисусе, да оставьте вы ее в покое. Надеюсь, ты встретишь по-настоящему горячего парня, – сказала Консуэло, пытаясь представить решение Альмы в позитивном свете. Сестры все еще цеплялись за иллюзию, что они красивы и молоды и им есть из кого выбирать ухажеров.