Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 10)
Брава видит в будущем своей подруги нечто иное. Альма – рассказчица до мозга костей.
– Никому не позволяй говорить тебе обратное. – Брава кивает в сторону Эль Норте: – Что? Ты рассказчица, только если так говорят они? Помнишь, как в детстве мы учились в католической школе и нам разрешали читать только те книги, которые получили одобрение епископа, Nihil Obstat? «Подлежит напечатанию. Ничто не препятствует». Помнишь, какими они были скучными? В книгах не всегда рассказываются лучшие истории.
Именно поэтому Брава так и не полюбила чтение. Она предпочитала сидеть на коленях у бабушки, слушать и рисовать палочкой на земле персонажей бабушкиных cuentos[80]. Ее библиотекой было сарафанное радио, Radio Bemba.
– Разве это ничего не значит? – вызывающе спрашивает Брава. – Или история считается нерассказанной только потому, что ее не опубликовали?
– Ну, если она не написана и не опубликована, то умрет вместе со своим рассказчиком.
Альма думает о бесчисленном множестве стихов, претендующих на бессмертие, и в каком-то смысле это правда. Она читала и преподавала их одному поколению за другим. Вот почему в некоторых племенах говорят, что, когда умирает старик, исчезает библиотека.
– Но истории пересказывают, – быстро возражает Брава. – Сигуапы[81], Вьеха Белен[82], Хуан Бобо[83], – перечисляет Брава свои любимые истории, впитанные с молоком мами, перемежаемые кашлем бабушки, заядлой курильщицы, известные, помнимые, любимые на клеточном уровне задолго до того, как Альма их записала.
Пожарная опасность
По всему кладбищу стоят стопки коробок с неоконченными романами и рассказами, накрытые клеенками. Изначально Альма собиралась закопать их в целости и сохранности, но потом решила сжечь. Так будет более окончательно: точка, а не сомнительное многоточие в конце ее писательской карьеры.
Альма обращается за помощью в сожжении и захоронении к женщине, которая получает доступ каждый раз, когда рассказывает историю у ворот.
– Филомена, верно?
– Sí, señora, – застенчиво бормочет женщина. – Para servirle[84].
Большинство коробок загораются, потрескивая и разбрасывая искры, как будто пламя изголодалось по историям, пусть и неоконченным. Истории вырываются на волю, их персонажи уносятся к морю, в горы, в сны стариков и нерожденных, просачиваются в почву. Немногие счастливчики проникают в книги других писателей. Иногда ветер приносит обратно фрагменты, освобожденные от сюжетов. Бессвязные строки и лица, вызывающие дежавю.
Но ни коробки папи, ни коробки Бьенвениды не сгорают. Это знак, хотя Альма и не может сказать, знак чего. Теперь, когда она бросила писать, мир превратился в нагромождение хаотичных деталей – истории, истории, так много историй, и Альме некуда их девать, кроме как в землю.
Брава привыкла работать с разными материалами. Эти коробки, вероятно, сделаны из вощеного картона, который не так легко воспламеняется. Она предлагает вытащить отдельные папки и поджечь черновики по частям. Но Альма колеблется.
Может быть, потому что это были ее последние неудачные попытки, она еще не готова с ними расстаться. Папи и Бьенвенида засели в воображении Альмы, настаивая на том, чтобы их истории были рассказаны.
Вместо того чтобы сжечь их папки, три женщины выкапывают две глубокие ямы, устилают их мусорными мешками и закапывают сначала коробки папи, а затем Бьенвениды. После того как они заканчивают, Филомена опускается на колени у могилы папи и осеняет себя крестным знамением, призывая Эль Барона благословить эту святую землю.
Альма отводит Браву в сторонку:
– Что происходит?
– Эль Барон – хозяин кладбищ, – объясняет Брава. – Божество, которое позволяет проходить между мирами. Первая могила всегда принадлежит ему.
Брава рассказывает историю, которую услышала несколько лет назад. Открылось новое кладбище, и в этот день должны были похоронить двоих покойников. Ни та, ни другая семья не хотела, чтобы их близкий человек был первым, поскольку тогда почитатели Эль Барона стали бы пробираться на его могилу, чтобы проводить там свои церемонии. Одна из семей даже подкупила водителя своего катафалка, чтобы тот притворился, будто у него спустило колесо, и другой катафалк его опередил. Хотя это и не настоящее cementerio[85], правила, по-видимому, распространяются и на него. У людей есть свои истории. Hay que respetarlos[86].
Другие коробки почти догорели, оставив после себя тлеющие кучки пепла, которые будут погребены под именными скульптурами, созданными для каждой из них Бравой. Над каждым кострищем поднимаются призрачные клубы дыма, некоторые темные и грозные, другие жемчужно-серые, а вот розоватый, похожий на фонтан крови, над надгробием в форме мачете.
Дальше по улице лавочник Бичан принюхивается, выходит из своего кольмадо и видит дым, поднимающийся из-за стены. Он вызывает los bomberos[87], и вскоре к воротам подъезжают пожарные машины. Пожарные готовы прорубить ворота топором, поскольку интерком не принимает их лающие приказы как историю. Альма впускает их, но к этому времени им уже нечего тушить – только комки пепла и несколько разлетевшихся искр, которые женщины мгновенно затаптывают.
Капитан в недоумении качает головой:
– Чем вы тут занимаетесь?
Прежде чем женщины успевают ответить, он сообщает им:
– Это запрещено!
– Это просто мусор, – заявляет Брава.
– Мы очень осторожны, – добавляет Альма, показывая огнетушитель, который они с Бравой привезли с собой. Капитан, не переставая качать головой, выписывает штраф. Оказывается, им нужно разрешение.
– Где можно получить разрешение?
Капитан оглядывает странные формы вокруг себя:
– Что это вообще за место?
Если они признаются, капитан, вероятно, скажет, что им нужно разрешение на кладбище, и выпишет еще один штраф. Брава бросает быстрый взгляд на Альму: дай мне все уладить.
– Я художница, – говорит Брава. – Это мой шоурум. Клиенты приходят сюда, чтобы посмотреть на мои творения и сделать заказы по этим образцам. – Она перечисляет свои достижения, выигранные премии, выставки, на которых демонстрировались ее работы. Капитана это не впечатляет. Правила есть правила. Им все равно нужно permiso[88].
– Ладно. – Брава меняет тактику. Она предлагает «решение». – Можем ли мы просто купить permiso у вас?
Лицо капитана заинтересованно оживляется. Он приказывает своим людям ждать его снаружи в пожарных машинах, оборудованных кондиционерами. Те встречают приказ с воодушевлением. На них резиновые сапоги, кевларовые костюмы, шлемы – переносная сауна. Пот градом катится по их лицам. Тушение пожаров в тропиках – это не шутки.
Капитан оценивающе присматривается к двум женщинам, одна из которых одета в футболку и спортивные штаны, а другая, без сомнения, американка, – в хлопковую тунику и струящиеся брюки. Стоимость разрешений растет.
– Сорок долларов, – заявляет он, наблюдая за их лицами, готовый сделать им скидку, если они откажутся.
Брава собирается возразить, но тут вмешивается Альма:
– А разрешение распространяется на другие костры, которые мы, возможно, будем жечь?
На всякий случай, если она решит сжечь черновики папи и Бьенвениды.
Лицо капитана напрягается: рыбка попалась на крючок.
– Конечно, это бессрочное разрешение. – Он улыбается, показывая полный рот золотых зубов, и прячет купюры в карман. В будущем, чтобы не сталкиваться с проблемами каждый раз, когда они будут что-то сжигать, им следует предупреждать los bomberos. Он будет присылать пожарного, чтобы тот все проконтролировал. Кстати, один из его людей как раз живет в этом районе. Флориан. За маленькую propina[89] на сигареты Флориан присмотрит за любым огнем.
Капитан замечает Филомену, разравнивающую холмик, под которым зарыты коробки папи. Он складывает губы трубочкой и вскидывает подбородок – как заметила Альма, таков доминиканский аналог показывания пальцем.
– Фило работает на вас?
Альма колеблется, опасаясь, как бы капитан не наложил еще один штраф за то, что она незаконно наняла местную жительницу.
– Она просто помогает. А что?
– Она знает Флориана, так ведь, мами? – Капитан подмигивает Филомене, которая хмурится в ответ.
После того как пожарные машины уезжают, Альма спрашивает Филомену, действительно ли та знает местного пожарного.
– Да, донья. – Флориан живет по соседству с ее каситой.
Судя по настороженному выражению лица Филомены, за этим скрывается какая-то история. Альму разбирает любопытство, но она не спрашивает, чего не договаривает женщина. Со временем все наверняка откроется. Она складывает представление о жизни Филомены по кусочкам из историй, которые та рассказывает у ворот.
Филомена и Перла
До переезда в столицу Филомена и Перла жили в кампо со своим отцом в деревянной касите, состоявшей из большой комнаты в передней части и двух смежных, поменьше, в задней – одна папина и одна их, с двуспальной кроватью, в которой сестры спали вместе. Через заднюю дверь можно было попасть в крытую кухню с дровяной печью, а дальше по хорошо протоптанной тропинке – в нужник. Дом стоял на маленьком участке, который, по словам их отца, принадлежал ему, но у него не было никаких документов. В любой момент мог появиться какой-нибудь tutumpote[90] на шикарном внедорожнике со свидетельством о праве собственности, которое их отец не смог бы прочитать, и подтверждающим это право револьвером.