Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 48)

Когда он прочитал вслух надпись на надгробии Бьенвениды, Шахерезада снова разволновалась.

«Вы это слышите? – прошептала она. – Эти завывания?»

Пепито собрался было ответить «нет», чем растревожил бы ее еще больше. Но, к счастью, на одном из деревьев запела птица.

«Вы об этой птице?»

Как он мог ее не слышать? Казалось странным, что птица поет в такой поздний час.

«Как она называется?» – спросила Шахерезада.

Те немногие птицы, чьи названия знал Пепито, обитали на севере. Конечно, были еще и литературные птицы из книг: ворон По, черный дрозд Стивенса и малиновка из стихотворения Дикинсон.

«Соловей», – неуверенно ответил он.

Шахерезада шлепнула его по руке.

«Опять врете. Настоящее название! Скажите мне!» – настойчиво потребовала она, как капризный ребенок.

«Ya, ya»[484], – сказал Пепито, поглаживая ее руку на сгибе своего локтя. Шахерезада притихла, успокоенная его прикосновением, а может быть, самой песней.

«Прекрасно», – сказала она, когда птица умолкла.

IV

Colorín Colorado

Ворота открыты весь день. В сумерках, перед тем как отправиться домой, Филомена и Перла запирают их. Тем не менее по ночам на el Cementerio[485] многолюдно. Во время закрытия за скульптурами прячутся tigueritos[486]. После наступления темноты через стену перелезают влюбленные и отпирают заднюю калитку своим возлюбленным. Где еще им встречаться? До дешевых мотелей с почасовой оплатой нужно добираться пешком по шоссе. Уж лучше соломенная циновка на земле или вообще ничего. В порыве наслаждения тело забывает о себе.

Влюбленные парочки редко проводят здесь всю ночь. Запретная любовь требует пробуждения в законных объятиях в собственной постели. Зато бродягам, нищим и беспризорным сиротам el Cementerio служит домом. У каждой группы есть своя излюбленная территория: мальчики помладше собираются вокруг надгробий детских книг, народных преданий и легенд, которые Шахерезада хотела опубликовать; старшие тянутся к сожженным черновикам о страстных революционерах, которые так и не обрели волю на страницах романа; нищие подбирают испепеленные обрывки всего остального – строчек стихов, забракованных эссе. На пустых промежутках без надгробий члены банд посеяли запрещенные семена, но их усилия подрываются усердием сестер в прополке.

В холодные зимние месяцы разжигаются согревающие костры, но в течение всего года их нередко разводят для того, чтобы полюбоваться пламенем. Запах горящего хвороста. Жарятся початки кукурузы, на углях запекаются овощи. По кругу пускают pan de agua[487], ломтики жареного сыра, соленые колбаски и треску, которые в конце каждого дня бесплатно раздают в кольмадо. Может, Бичан и un tiguerazo[488], везде ищущий выгоду, но ему жаль сирот, которые живут на улице. Они напоминают ему его самого в детстве, до того, как за него взялись иезуиты и дали ему достаточное образование, чтобы он смог найти работу и наконец открыть на свои сбережения собственное дело. Что же до спасения его души, то тут их ждала неудача.

Утолив голод, они рассказывают истории, передавая по кругу бутылку мамахуаны[489]. Мальчики и несколько девочек, от греха подальше переодетых мальчиками, рассказывают о том, что случилось за день, что было украдено, кто проявил доброту и где они бродили, но не называют точных местоположений, чтобы защитить территорию и избежать конкуренции. Старики делятся воспоминаниями об ураганах, кровопролитиях и диктаторах, а также о золотых временах, когда всем жилось хорошо и царило такое изобилие, что люди привязывали своих собак на ночь связками сосисок. Юноши хвастаются своими подвигами и описывают девушек, за которыми подглядывали, пока те мылись за прозрачными пластиковыми шторками для душа, выливая ведра воды на свои красивые намыленные тела. Столько изгибов, а у меня отказали тормоза!

Смех стихает. Младшие мальчики зевают. Ночь продолжается.

Группы расходятся по своим ночлегам, а иногда выискивают новые места, поскольку некоторые надгробия, как известно, вызывают кошмары. Другие навевают чудесные сны. Вспыхивают войны за территорию. Новичков предупреждают, чтобы они не ложились спать рядом с Шаром: Эль Барон все еще неистовствует после того, как его надгробие перенесли, чтобы освободить место для маленького домика. Ходят байки о нарушителях, которые просыпались с хвостом между ног или рогами на голове и уже никогда не становились прежними.

Еще больше, чем Шара, все чураются надгробия в форме мачете, которое, когда дует ветер, воет на разные голоса, выкрикивающие слова, которых никто не может разобрать. Ou te trayi nou! Ou te trayi nou![490] То ли это дьявол сеет смуту, то ли Господь говорит по-португальски, по-французски, по-креольски или на каком-то другом языке.

Улицы за стенами пустеют, воздух застывает, тишина сгущается, изредка прерываемая шумом двигателя и шагами пьяницы, плетущегося домой; магазины и бары закрываются; в рядах касит гаснет свет. Живые спят, их истории превращаются в сны.

В костре тусклыми отблесками тлеют угли. Наступает тот самый час, который заслуженно называют мертвой ночью.

Неподвластные времени, мертвецы восстают и бродят по кладбищу, заявляя свои права на тела, дарованные им в их несостоявшихся историях. Некоторые, так полностью и не описанные, воплощаются только как «водопад черных волос» или «ярко-голубые глаза на зависть весенним небесам». Молодая женщина с «нежной улыбкой Мадонны со средневековой картины» поправляет изношенную куртку на плечах спящего мальчика; старый патриарх «с кожей, более пятнистой, чем яйца коровьей птицы» пинком отталкивает руку вора от котомки бродяги. Фермерша, крепкая, как бык, но с потусторонним выражением лица, обращается к толпе верующих: «Молитесь, молитесь усерднее. Враги Божии злоумышляют по всей Америке». Крупная чернокожая женщина слушает белобрысого парня, который чешет языком, развязавшимся от выпитого. Его «жилистые руки похожи на такелаж корабля», а кожа покрыта татуировками. Он усыпает путь женщины лепестками подсолнухов, охмуряя ее рассказами о своих морских путешествиях, которые перемежаются обрывками матросских песен. Та снисходительно качает головой. «Женщина должна рассказывать сказки во имя спасения своей жизни. Полагаю, что и мужчины тоже». Она подводит его к надгробию, которого чураются другие, успокаивая вой своим слушающим присутствием. Из их костей слагаются истории, перефразирует она цитату из книги, которую он не читал. Юная девушка-волонтер читает вслух слепцу из так и не завершенного романа, от которого остался лишь слабый, неудачный рассказ. Этот сморщенный viejo[491], которого девушка жалеет, когда-то был у себя на родине палачом, стиравшим истории других людей. Сцена, в которой она узнает о его прошлом, так и не была написана, и пепел сожженных черновиков погребен под огромными очками, держащимися на дужках, как странное насекомое. Описывая каждое надгробие, девушка нерешительно проводит по нему рукой.

Неужели я всех их убил? – спрашивает девушку старик. Из слепых глаз текут слезы.

Она утешает его: «Это не настоящие люди».

Они никогда не бывают настоящими. Иначе разве он мог бы истязать их тела изощренными орудиями и сбрасывать со скал на корм акулам?

Маленький мальчик с зелеными пятнами вокруг рта держит за руку маму. Та поет ему голосом шелестящей листвы и щебечущих ласточек. Он вторит ее песне трелью сверчков. Никто на него не шикает. Кому какая разница, что он не знает слов?

Сегодня ночью одна из этих неприкаянных уйдет: повесть о ней скоро опубликует восходящая звезда, преподаватель, ставший романистом. С каждой ночью, по мере того как она подвергалась черновику за черновиком, от нее оставалось все меньше. Она хочет остаться нерассказанной, сохранив блаженную неизвестность. Неужели никто не принимает во внимание, что самая популярная эпитафия – «Покойся с миром»?

Она прогуливается под руку с пожилым мужчиной в панаме, который пытается ее утешить. «Теперь люди увидят вас. Теперь люди поймут». Сам он отдал бы что угодно, лишь бы поменяться с ней местами. Чтобы освободиться от бремени тайны, которое он несет. Поделившись своими откровениями только с ней и со смотрительницей, он уже чувствует себя лучше.

– Так идемте же со мной, – предлагает исчезающая женщина. – Мы найдем для вас место в моей истории.

Но вне своих собственных повествований эти персонажи не имеют власти.

– Возможно, этот академический писатель, кем бы он ни был, подарит вам счастливый конец, – подбадривает ее мужчина в панаме. – Больше никакой Бьенвениды. Нам придется называть вас Деспедида[492]. – Он посмеивается над собственной шуткой, как часто поступал в своей неоконченной истории. – Hasta luego![493] – кричит он ей. – До новых встреч!

А до тех пор водовороты забвения будут отделять одно от другого, известное от неизвестного. Для них, безымянных, неувиденных, безвестных, нет местечка на полках, куда могли бы поместиться их надгробные тома, ничьи глаза не затуманиваются при их приближении, ничьи души не преображает их пример. Никто не жаждет познакомиться с их историями, никто даже не знает об их существовании.

Но это не важно. Кто же захочет вернуться в повествовательную форму? Вернуться в живой поток, чтобы в искаженном виде возродиться в умах читателей? Лишь немногие, самые упорные и уязвленные, влачат свое существование, упорно цепляясь за эту надежду. Те, кто стремится свести счеты или избавиться от бремени. Снова быть скованными, вынужденными блюсти свой сюжет до последней буквы – незавидная участь. Да и как долго это продлится? В конце концов все, воспетые и невоспетые, объединяются в таинстве. Никого не сплачивает ничто, кроме воображения.