Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 47)
В тот вечер, за тарелкой вареных овощей с жареным сыром, Пепито признается. Ему просто необходимо было встретиться с Шахерезадой – он упорно называет донью этим странным именем.
– И, тетя, ты сказала, что ей нездоровится, но не говорила, что она настолько не от мира сего. Давно она такая?
– Не забывай, у доньи голова набита историями, – напоминает ему тетя. – Конечно, у каждого голова полна воспоминаний, noticias[475], chismes[476], забот. Но донья Альма вдобавок вместила в свою маленькую головку столько историй, что та забилась, как нос при сильной простуде. Потому-то она и основала свое кладбище. И все равно они продолжают с ней разговаривать. Я пыталась ей помочь. Просто слушала, только и всего, – добавляет Филомена.
Пепито приходит в восторг. Значит, его тетя – santera![477] Он так и подозревал.
– Нет, нет, нет! – Филомена не занимается подобной чепухой. Падре Рехино сказал ей, что такое brujería[478] – это грех. Она служанка, которой дали задание, и она его выполняет.
– Понял, – говорит Пепито, подавляя улыбку.
На следующий день, перед отъездом, Пепито просит тетю присылать ему отчеты не только о мамите, но и о Шахерезаде.
– О донье Альме, – поправляется он.
– Я буду за ними присматривать, – обещает ему Филомена.
В последующие дни, месяцы и годы тетя делится с ним новостями. Донья Альма побывала у юристов. Она подписала кучу документов о том, что должно быть сделано, когда ее не станет, сообщает Филомена. Сестры доньи Альмы и донья Брава назначены попечительницами имущества Шахерезады. После ее смерти кладбище превратится в парк, принадлежащий баррио, и Филомена получит оплачиваемую должность его управляющей, а это означает, что она сможет устанавливать правила. Филомена уже решила: ворота будут открыты для всех, какую бы историю они ни рассказали. «Все истории хороши, если находишь подходящего слушателя», – объясняет она Пепито.
«Кто будет распоряжаться ее литературным наследием?» – интересуется Пепито. На этот счет его тетя ничего не знает.
Благодаря ее помощи и рекомендации Пепито связывается с Альмой, представившись специалистом по творчеству Шахерезады, и пускает в ход все свое обаяние – недаром же он сын Тесоро! Собственно говоря, он пишет книгу о ее творчестве и работах других латиноамериканских авторов.
Альма-Шахерезада наконец-то дает ему интервью, присылая в ответ на его вопросы, отправленные по электронной почте, бессвязные голосовые заметки. Разумеется, с этого момента Пепито только начинает вклиниваться в жизнь писательницы. По мере того как ее жизнь подходит к концу, Альма снисходит до того, чтобы отвечать на его звонки, и как-то раз даже смеется над его любопытством: «Вы прямо как мои сестры!» Ему также удается убедить Альму назначить его своим литературным душеприказчиком. В отличие от ее сестер, он способен принимать взвешенные писательские решения. В отличие от ее агента, Пепито – un dominicano[479]. Он говорит ей, что представлять ее творчество – «un asunto del alma»[480]. Каламбур принимается благосклонно. В его пользу играет и то, что он племянник Филомены. Есть только одно условие, которое никто не может изменить: все бумаги, которые Альма привезла с собой и не уничтожила, должны оставаться не только в стране, но и на кладбище. Все средства от авторских отчислений и прочих прав Шахерезады следует направлять на содержание парка. За исключением ежемесячных выплат какому-то hospicio[481] в Игуэе. «Это неподалеку от тюрьмы, где сидела твоя мать», – напоминает ему тетя.
Что же касается его мамиты, то, к сожалению, Филомена вынуждена сообщить, что она по-прежнему молчит. «Hay que aceptar»[482], – советует она племяннику. Но Пепито не собирается сдаваться. Он консультируется с психологом по работе с эмоциональными травмами, имеющим большой опыт работы с жертвами изнасилований и геноцида, многие из которых – женщины, которые видели, как сжигали их деревни и убивали их близких. Эти женщины сидят в кабинете психолога и молчат, как будто им отрезали языки. Они не хотят или не могут говорить о том, что им пришлось пережить.
– Кто-нибудь из них выздоравливает? – спрашивает Пепито, цепляясь за последнюю надежду.
– Некоторые – да, – отвечает психолог. – Но они начинают исцеляться только после того, как смогут рассказать о том, что с ними произошло.
– Как мамите может стать лучше, если она отказывается говорить?
– Есть и другой подход, – говорит его тетя, извиняясь за свою самонадеянность, поскольку она не врач и не получила большого образования. – Нужно слушать. Молчание тоже бывает красноречивым.
Ее научила этому работа у доньи Альмы.
Филомена и Перла
По мере того как состояние доньи Альмы ухудшается, ей требуется все больший уход, и в конце концов Филомена нанимает себе в помощь Перлу. Собственно говоря, Перлу освободили условно-досрочно отчасти на том основании, что она будет заниматься гуманитарной деятельностью. «При желании вы всегда можете уволиться позже», – доверительно поясняет ей адвокат.
Для Филомены большое облегчение, что ее сестра снова с ней под одной крышей. Хотя та и продолжает молчать, ее присутствие успокаивает. На кладбище она поручает Перле слушать голоса, и той, похоже, нравится часами сидеть перед каждым надгробием, словно она тоже слышит, как разговаривают эти заброшенные персонажи.
Однажды в парк забредает tiguerito[483]. Перла подзывает его к себе. Он тихонько садится рядом с ней. Она берет его за руку и проводит его пальцем по надписям на статуях, зачитывая каждую из них вслух. На следующий день мальчик приводит с собой друга, и вскоре кладбище наводняют местные беспризорники.
Они переходят от надгробия к надгробию и выучивают буквы, читая написанные на них слова. Учительница награждает их за успехи мятными леденцами, которые носит в карманах.
Пепито
Пепито, как литературному душеприказчику Шахерезады, предлагают писать статьи и читать лекции о ее творчестве. Он рассказывает о своей дружбе с писательницей, ее решении удалиться из общественной жизни, ее возвращении на родину. Когда возникают вопросы о ее привычках, о том, почему ближе к концу жизни она стала затворницей, о ее характере, Пепито звонит своей тете или сестрам Альмы. Если те не знают ответа, Пепито его придумывает. Почему бы и нет? Как-никак сама Шахерезада была выдумкой Альмы Круз.
Он часто вспоминает их единственную встречу. Шахерезада не проронила почти ни слова. Она сидела и молча слушала рассказ Пепито. Он все время заглядывал ей через плечо, как ребенок, которому не терпится выведать тайну. Наконец он задал вопрос, который не давал ему покоя: «Над чем вы работаете?»
Шахерезада развернулась на стуле, чтобы посмотреть, что имеет в виду ее гость. «Ах, это». – Она пожала плечами, увидев каракули на странице, и протянула ему блокнот. Разобрать написанное было непросто из-за обилия вычеркнутых слов и их замен на полях, в свою очередь вычеркнутых в пользу новых вариантов. Каждое слово было не совсем тем, которое она искала.
Пепито с трудом прочитал фразу, написанную ее почерком: «Все сущее останавливает меня, нашептывая мне свою историю».
Описание ее недуга или памятная цитата? Он не осмелился докучать Шахерезаде новыми вопросами из опасения, что та выставит его вон. Кто предложил прогуляться на свежем воздухе, он или она?
Ночь, хотя и безлунная, была усыпана звездами. Он подал ей руку, словно приглашая на танец.
«Прямо как Эль Хефе», – рассмеялась она.
Пепито спросил, что она имеет в виду.
«Монте-Кристи, тысяча девятьсот двадцать седьмой год, – ответила она. – До вашего рождения».
«Но вас тогда тоже не было на свете», – напомнил он.
«Была, когда писала о ней».
Вероятно, писательница имела в виду неоконченную рукопись о Бьенвениде. Пепито знал кое-что о ее сюжете из давних интервью, в которых Шахерезада подробно рассказывала о своих исследованиях для этого романа. Теперь его черновики похоронены на этом кладбище. Кому-то следовало бы их выкопать и попытаться восстановить заброшенный роман.
Они шли медленно, так как на кладбище не было освещения. Шахерезада была босиком, а землю усеивали острые камушки, выброшенные гвозди и обрывки проводов, оставленные строительной бригадой. Пепито предложил включить фонарик на своем телефоне.
Она отказалась: «Мои ноги знают дорогу сердцем». С каждым шагом она, смеясь, повторяла эти слова: «Ноги, сердце, ноги, сердце», как маленькая девочка, заучивающая названия частей своего тела.
Они молча бродили взад-вперед по импровизированным рядам.
«Мне потребовалось так много времени, чтобы здесь оказаться, – произнесла наконец Шахерезада. – Целая жизнь».
Имела ли она в виду свое возвращение со своими историями на родину или это совместное молчание под звездами? Пепито не спросил об этом, не желая разрушать чары.
И все же что-то оставалось незавершенным. Какой-то недавно приснившийся ей сон, который ее озадачил. Надругательство в основе моего искусства. «Она что, цитирует саму себя?» – задался вопросом Пепито.
Шахерезада остановилась перед одной из статуй. Пепито был рад отвлечься. Он достал телефон, чтобы прочитать надписи. Это была та самая надгробная скульптура, которую он уже видел со своей тетей: голова на длинном стебле шеи, лицо, покрытое шрамами букв, слова, нацарапанные поперек рта, словно толстая черная нить, сшивающая губы. Он склонил голову набок, чтобы различить мелкий шрифт: Бьенвенида? Иносентия? – во время танца Эль Хефе повторял ей на ухо ее имя.