Хулия Альварес – Девочки Гарсиа (страница 28)

Записав ее данные, полицейский со злым лицом, громким голосом и блокнотом спросил, может ли она ответить на несколько вопросов. Не зная, что имеет право отказаться, Карла, готовая расплакаться, покорно кивнула.

– Ты можешь описать транспортное средство, за рулем которого находился подозреваемый?

Она не понимала, что такое «транспортное средство» и, если уж на то пошло, что такое «подозреваемый». Мать перевела их слова на более простой английский язык:

– Какая машина была у этого мужчины, Карла?

– Большая и зеленая, – пробормотала та.

Несмотря на то что Карла ответила по-английски, мать повторила для полицейских:

– Большая зеленая машина.

– Какой марки? – уточнил полицейский.

– Марки? – переспросила Карла.

– Ну, «форд», «крайслер», «плимут», – со вздохом закончил свой перечень офицер. Карла и ее мать даром тратили его время.

– ¿Qué clase de carro? – обратилась мать к дочери по-испански, заранее зная, что та не различает марки автомобилей. Карла покачала головой, и ее мать на свой лад попыталась выставить ее в лучшем свете: – Она не помнит.

– Она что, говорить не умеет? – рявкнул грубый полицейский.

После этого вопросы начал задавать тот, кто больше походил на мальчишку.

– Карла, – начал он, произнеся ее имя так, что она почувствовала себя с ног до головы укутанной чем-то теплым и приторно-сладким. – Карла, – ласковым тоном повторил он, – опиши, пожалуйста, мужчину, которого ты видела.

Все воспоминания о том, как он выглядел, уже испарились. Она помнила лишь пришибленную улыбку и несколько прядок грязных светлых волос, тщательно уложенных над плешью. Она не знала, как сказать по-английски «лысый», поэтому ответила:

– У него почти ничего не было на голове.

– Хочешь сказать, он был без шляпы? – подсказал ласковый офицер.

– Почти никаких волос, – объяснила Карла, подняв глаза, как если бы высказала догадку и хотела понять, попала ли она в цель.

– Лысый? – Грубый коп показал сначала на свое волосатое запястье, торчащее из рукава формы, а потом на розовую безволосую ладонь.

– Лысый, да. – Карла кивнула. Темные волоски на его теле вызвали у нее отвращение. Они напомнили ей о волосках на собственных ногах, об изменениях, которые исподволь происходили с телом, превращая ее в очередного взрослого человека. Неудивительно, что мальчишки с тонкими голосами и гладкими безволосыми щеками ее презирали. Они видели, что тело предало ее.

Карла описала внешность мужчины, а потом прозвучал самый страшный вопрос.

– Что ты видела? – спросил коп с мальчишеским лицом.

Карла опустила взгляд на ноги полицейских. Черные мыски их ботинок высовывались из-под штанин, как мордочки пронырливых зверьков.

– Мужчина был голый здесь, внизу. – Она показала рукой. – И у него была веревочка вокруг талии.

– Веревочка? – голос мужчины был похож на руку, пытающуюся поднять ее подбородок и заставить посмотреть вверх. Именно это и сделала ее мать, когда он повторил: – Веревочка?

Карла была вынуждена посмотреть ему в лицо. Оно и правда было взрослой версией болезненно-белых мальчишеских лиц с игровой площадки. Когда они вырастут, то будут выглядеть именно так. В этом лице не было ни злобы, ни доброты. Никакого понимания, насколько ей тяжело описать увиденное с ее крошечным запасом английских слов. Это было лицо персонажа из кинофильма, который прокручивали перед глазами Карлы, и лицо спрашивало:

– Что он делал с веревочкой?

Она пожала плечами. В уголках ее глаз стояли слезы.

– Веревочка поддерживала его… – вмешалась мать.

– Прошу вас, мэм, – прервал ее полицейский, записывавший слова Карлы. – Дайте дочери самой рассказать, что она видела.

Карла ломала голову, как назвать мужские гениталии. Ее семья приехала в эту страну до того, как она, по испанским меркам, достигла полового созревания, поэтому было упущено множество ключевых слов, которых в противном случае она набралась бы за прошлый год. Теперь она учила английский в католическом классе, где ни одна монахиня никогда не произносила выражений, которые ей сейчас пригодились бы.

– У него была веревочка вокруг талии, – пояснила Карла. Судя по легкости, с которой начал записывать за ней полицейский, теперь она выражалась совершенно ясно. – И она шла к животу. – Карла показала на себе. – А вот тут была завязана в… – Она подняла руку и показала пальцами нолик.

– В петлю? – предположил ласковый полицейский.

– В петлю, и его штуковина… – Карла показала на пах офицера. Записывавший коп нахмурился. – Его штуковина была внутри этой петли, и она росла и росла, – выпалила девочка дрожащим голосом.

Дружелюбный коп поднял брови и сдвинул фуражку на затылок. Его большая ладонь смахнула капельки пота, собравшиеся на лбу.

Карла безмолвно молилась, чтобы допрос на этом закончился. Она начала бояться, что на следующий день ее фотография – хотя никто ее не фотографировал – появится в газетах и ватага дрянных мальчишек станет мучить ее тем, чему она стала свидетельницей. Она задалась вопросом, можно ли рассказать о мальчишках молодым полицейским. «Кстати…» – могла бы начать она, и офицер-грубиян принялся бы за ней записывать. Уж она бы нашла слова, чтобы ОХАРАКТЕРИЗОВАТЬ их внешность: их злобные, глумливые лица она знала наизусть. Их бледные, одинаково хилые тела. Их тонкие голоса, пищавшие от восторга, когда Карла неправильно произносила какое-нибудь слово, которое они заставляли ее повторить.

Но после описания происшествия ее больше ни о чем не спрашивали. Коп захлопнул блокнот, и оба офицера на прощание отдали Карле и ее матери честь. Они уехали на своей патрульной машине, и по всему кварталу сомкнулись раздвинутые шторы, а полуоткрытые жалюзи закрылись, как не замечающие зла глаза.

Следующие два месяца, перед тем как на второе полугодие седьмого класса мать Карлы перевела ее в государственную школу рядом с домом, она провожала дочь на уроки и забирала в конце дня. Издевки и погони прекратились. Мальчишки, должно быть, решили, что Карла нажаловалась матери и теперь та сопровождает ее, чтобы защитить от них. Даже во время уроков, когда матери не было рядом, они больше не обращали на нее внимания. Их колючие светлые глаза шарили по классу в поисках новой жертвы – слишком толстой, слишком уродливой, слишком бедной, слишком непохожей на них. Карла слилась со стенами.

Однако их образы нескоро изгладились из жизни Карлы. Они посягали на ее сны и минуты пробуждения. Иногда, когда она подскакивала в темноте, они стояли в изножье кровати – беспощадный хор наглых лиц, мальчишек без тел, бессловно повторявших: «Проваливай! Проваливай!»

Чтобы не видеть их, Карла закрывала глаза и просила, чтобы они исчезли. В темноте закрытых век она молила Бога позаботиться обо всех близких здесь и на родине, начиная с собственных сестер. Казавшийся бесконечным список знакомых имен убаюкивал Карлу, внушал чувство безопасности и понимание, что мир по-прежнему полон людей, которые ее любят.

Снег

В наш первый год в Нью-Йорке мы снимали квартирку неподалеку от католической школы, в которой преподавали сестры милосердия – дородные женщины в длинных черных платьях и диковинных чепцах, делавших их похожими на траурных кукол. Мне они очень нравились, особенно добрая пожилая сестра Зоуи, которая вела у меня уроки в четвертом классе. Она сказала, что мое имя красивое, и велела научить весь класс произносить его. «Йо-лан-да». Поскольку я была единственной иммигранткой в классе, меня посадили в первом ряду у окна, подальше от остальных детей, чтобы сестра Зоуи могла уделять мне дополнительное внимание, никого не отвлекая. Она медленно проговаривала новые английские слова, которые я должна была повторять: «прачечная самообслуживания», «кукурузные хлопья», «метрополитен», «снег».

Вскоре я набрала достаточный словарный запас, чтобы понять, что в воздухе пахнет катастрофой. Сестра Зоуи объяснила потрясенному классу, что происходит на Кубе. Русские якобы собирали ракеты и нацеливали их на Нью-Йорк. Дома по телевизору выступал выглядевший обеспокоенным президент Кеннеди, объяснявший, что нам, возможно, придется воевать с коммунистами. В школе устраивали учебные тревоги на случай воздушного нападения: раздавался зловещий сигнал, и мы гуськом выходили в коридор, падали на пол, накрывали головы куртками и воображали, как наши волосы выпадают, а кости рук размягчаются. Дома мами, сестры и я произносили розарий[63] за мир во всем мире. Я выучила новые слова: «атомная бомба», «радиоактивные осадки», «бомбоубежище». Сестра Зоуи объяснила, как это произойдет. Она нарисовала на доске гриб и шквал меловых точек, обозначавших пыльные осадки, которые всех нас убьют.

Наступили холодные месяцы – ноябрь, декабрь. Было темно, когда я вставала по утрам, морозно, когда следовала за своим дыханием в школу. Однажды утром, сидя за партой и задумчиво глядя в окно, я увидела в воздухе такие же точки, как те, что рисовала сестра Зоуи, – сначала редкие, а потом огромное множество.

– Бомба! Бомба! – завизжала я.

Сестра Зоуи резко развернулась и, взметнув широкой черной юбкой, бросилась ко мне. Несколько девочек заплакали.

Вскоре потрясенное лицо сестры Зоуи разгладилось.

– Йоланда, душенька, да ведь это же снег! – Она рассмеялась. – Снег.