Хулия Альварес – Девочки Гарсиа (страница 20)
Она немедленно связалась с нашим названым дядей Педро, психиатром, который вел практику в Джексон-Хайтс. К дяде Педро всегда обращались за советом, когда одна из нас, дочерей, попадала в неприятности. Он с уверенностью опознал в орегано травку, и мами пустилась во все тяжкие, напридумывав себе, чем еще мы занимались у нее за спиной. Спустя сорок восемь часов после обнаружения пакетика, когда ее самолет приземлился на Острове, мы все были наркоманками, падшими женщинами, ждущими незаконных младенцев от женатых любовников. Мами держалась лишь за крохотную надежду, что травку в доме оставил какой-нибудь рабочий или гость. Она прилетела, чтобы выяснить правду, оградив папи от этой новости и сердечного приступа, который, несомненно, убил бы его, узнай он о случившемся.
Поскольку нас застали врасплох, плана отступления мы не придумали. Сначала Карла сделала слабую попытку дискредитировать дядю Педро, поведав мами, что он всегда заканчивал наши сеансы долгими объятиями и похлопыванием по попе.
– Он распутник, – обвинила она дядю. – И потом, что святой Петр может знать о траве?
– О траве? – сердито нахмурилась мами. – Это марихуана.
Карла прикусила язык.
Не успели мы придумать стратегию получше, как Фифи удивила нас, признавшись, что пакетик принадлежит ей. Мы мгновенно сплотились вокруг виновницы.
– Это и мой пакетик тоже, – заявила Йойо.
– И мой, – подхватили Карла и Сэнди.
Мами переводила взгляд с одной из нас на другую, и каждый возглас «мой!» изобличал очередную испорченную дочь. У нее был трагичный вид Девы Марии перед преступными детьми.
– Вы все?.. – тихим потрясенным голосом проговорила она.
Фифи шагнула вперед.
– Говорю тебе, это я его туда положила, а они… – она показала на нас, – они тут совершенно ни при чем.
Строго говоря, она была права. Это был ее пакетик. Остальные из нас употребляли наркотики, только когда наши парни забивали косяк или на дружеской вечеринке все по очереди затягивались передаваемой по кругу сигаретой. И все-таки в том, что Фифи взяла всю вину на себя, было что-то неправильное, потому что до сей поры мы всегда разделяли друг с другом радости и горести, выпадавшие на нашу долю. Она горячо попросила у мами прощения и принялась убеждать ее, что сестры не должны быть наказаны вместе с ней. Как ни странно, мами согласилась. Впрочем, она попросила нас не рассказывать о случившемся папи, если мы не хотим провести в заточении на Острове всю жизнь. Не исключено, что в маминой душе назревала собственная маленькая революция и она не хотела доносить на своих девочек, тем самым привлекая внимание к себе.
В последнее время она начала расправлять крылья, записалась на взрослые курсы по недвижимости, международной экономике и деловому администрированию и стала мечтать о жизни вне семейного круга. На словах она по-прежнему поддерживала старые порядки, но подспудно поклевывала запретный плод.
В общем, она согласилась, чтобы три старшие дочери в конце лета вернулись в школу. Фифи был предоставлен выбор: либо провести год на Острове в доме тети Кармен, либо вернуться в Штаты, но не в прежнюю школу-пансион. В последнем случае ей предстояло жить дома с мами и папи и посещать местную католическую школу.
Фифи предпочла остаться, рассудив, что лучше уж стать одной из дюжины неусыпно опекаемых кузин, чем находиться дома, где мами и папи будут стоять у нее над душой, а Питер Пэн лапать за задницу.
– И потом, я хочу попробовать пожить тут. Может, мне понравится, – заявила Фифи, оправдывая перед нами свой выбор. Будучи младшей из четырех девочек, она не имела возможности привязаться к Острову до нашей внезапной вынужденной эмиграции, со времени которой прошло почти десять лет. – К тому же в Штатах я несчастлива.
– Господи, да ты в разгаре переходного возраста! – Карла уже выбрала своей специализацией психологию и часто давала нам бесплатные рекомендации. – Тебе положено быть несчастной и неприкаянной. Это указывает на твою нормальность и уравновешенность. Если останешься здесь, станет только хуже, это я тебе гарантирую!
– Может, и нет, а может, я вас всех удивлю, – ответила Фифи.
– К концу года ты полезешь на стену, – предостерегла ее Карла.
Мы взглянули на высокую каменную стену за бассейном. Одна из служанок развесила на ней свое нижнее белье. В чашке бюстгальтера слабо виднелась головка ящерицы, надсадно прочищавшей горло, как если бы она только что затянулась травкой и задерживала дыхание, пока дурман не окутал все маленькие клетки ее мозга.
К Рождеству мы с нетерпением ждем новостей об опальной Фифи. От мами мы узнаем, что наша сестра прекрасно приспособилась к островной жизни и учится стенографии и машинописи в профессионально-техническом училище фонда Форда. А еще она встречается со славным юношей.
Разумеется, это опасно для всех нас. Успешно репатриировав одну дочь, папи вполне может выдернуть оставшихся сестер из универа и отправить обратно. Не говоря уже о том, что мы в ужасе от
Едва сойдя с самолета, мы видим, что мами не преувеличивала. Фифи, приехавшая в аэропорт встретить нас, увешана звенящими браслетами. Каскад завитых кудрей очень изящно перехвачен сбоку большой золотой заколкой-пряжкой. Глаза младшей сестры с затемненными черной тушью ресницами выделяются, словно она слегка ошарашена своей удачей. И это Фифи, всегда заплетавшая волосы в две фирменные индейские косы, которые в жару зашпиливались, как у австрийской доярки. Фифи, принципиально не наносившая макияж и не наряжавшаяся. Теперь это женщина с фотографии «после» из журнальной рубрики «Невероятное преображение». Мами назвала новый имидж Фифи elegante[42], но мы подобрали бы другие эпитеты.
– Она превратилась в И. А. П., – бормочет Йойо, имея в виду испано-американскую принцессу.
– Господи, Фифи, – говорим мы вместо приветствия, оглядывая ее с головы до ног.
– Где вечеринка? – поддразнивает ее Сэнди.
– Если не можете сказать ничего хорошего… – обиженно начинает Фифи. Ее кожаная сумочка удручающе сочетается с туфлями-лодочками.
– Эй, эй! – Мы заключаем ее в групповое объятие. – Только не говори, что потеряла чувство юмора! Выглядишь потрясно!
– Не испортите мне прическу, – пугается Фифи, оглаживая волосы, словно шляпу. Но улыбка не сходит с ее лица. – Угадайте что? – Она переводит взгляд с одной сестры на другую.
– Ты встречаешься со славным юношей, – хором отвечаем мы.
Фифи впадает в растерянность, а потом смеется.
– Молва не дремлет?
Мы киваем. Она объясняет, что ее славный юноша – это наш кузен Мануэль Густаво.
–
– Кузен? – Мы знакомы с большинством наших кузенов, но о Мануэле Густаво слышим впервые.
– Тайный кузен, – отвечает Фифи, перетряхивая сумочку в поисках фотографии. – Один из внебрачных.
Вот это новости! Мы, сестры, показываем друг другу пальцами знак победы. Партизанская революция продолжается! А мы-то боялись, что Фифи поддалась семейному давлению и регрессировала в благовоспитанную девицу из третьего мира. Однако все так просто. Она по-прежнему старая добрая Фифи.
Фифи в деталях рассказывает нам историю Мануэля Густаво. Его отец – брат нашего отца, дядя Орландо, у которого полдюжины детей от mujer del campo, женщины из деревни неподалеку от одного из его ранчо. Разумеется, жене нашего дяди, простодушной и почитающей Пресвятую Деву тете Фиделине, «ничего не известно» об изменах дяди Орландо. Но теперь, когда Мануэль Густаво, так сказать, у порога яслей, его отец должен придумать какое-то объяснение, едва ли не равносильное непорочному зачатию. «Кто этот молодой человек, гуляющий с моей племянницей? – интересуется тетя Фиделина. – Откуда он взялся? Как его фамилия?» Другой дядя, Игнасио, предлагает признать Мануэля Густаво своим незаконнорожденным сыном. Он никогда не был женат и вечно подозревался в гомосексуализме. Так оба мужчины убивают двух зайцев с помощью одного внебрачного ребенка. По словам Фифи, alta sociedad, дамы из высшего общества, состоящие в каком-то подобии загородного клуба, с наслаждением смакуют эту пикантную сплетню.
– Заняться-то больше нечем, – заключает она, презрительно подняв подбородок.
Мы объявляем Мануэля нашим любимым кузеном.
Он выглядит как красивый молодой двойник папи и очень похож на нас: семейные брови, те же высокие скулы, полный, щедрый рот. Словом, он мог бы быть братом, которого у нас никогда не было. Когда он с ревом заезжает на участок на своем пикапе, мы вчетвером выбегаем на подъездную дорожку, чтобы поприветствовать его поцелуями и объятиями.
– Девочки, – хмурясь, говорит тетя Кармен, – так приветствовать мужчину недопустимо.
– Ага, девочки, – соглашается Фифи. – Руки прочь, он мой!
Мы смеемся, но продолжаем носиться с ним и обхаживать его, словно никогда не бывали в Штатах, не читали Симону де Бовуар и не планировали самостоятельную жизнь.
Но постепенно Фифи становится замкнутой и настороженной. Ежедневно случаются маленькие стычки, обиды и бойкоты, потому что кто-то из нас обнял Мануэля или слишком долго беседовал с ним о производстве сахарного тростника.
Чтобы она успокоилась, мы умеряем пыл и становимся более сдержанными с Мануэлем. С этого нового расстояния мы начинаем видеть картину во всей полноте, и она не такая уж радужная. Милашка Мануэль оказывается настоящим тираном, папи и мами в одном миниатюрном флаконе. Фифи нельзя носить брюки при людях. Фифи нельзя разговаривать с другими мужчинами. Фифи нельзя выходить из дома без его разрешения. И, что самое тревожное, Фифи – бойкая, задорная Фифи! – позволяет этому мужчине указывать ей, что ей можно, а чего нельзя.