Хуэй Юк – Фрагментация будущего (страница 2)
Ланд и Молдбаг также поднимают вопрос об альтернативном обществе, которому, в духе Тиля, требуется «восстановление после демократии, подобное тому, что Восточная Европа считает своим восстановлением после коммунизма». В «Открытом письме к прогрессистам с широкими взглядами» Молдбаг проследил свой собственный путь от прогрессивного к якобиту[13]. Отвергая политкорректность и вежливость прогрессивных, он предложил инструментализировать Гитлера и реакционную мысль фашизма. Эта форма идеологической критики проистекает из радикального левого мышления о том, что происходит, когда идеи и практики институционализируются. Только в концепции «собора» (cathedral) этика и догма пересекаются. Но в то время, как для левых из неакадемической среды эта догма неэффективна и безобидна, для неореакционеров она представляет экзистенциальную угрозу; политкорректность становится токсичной угрозой для западной цивилизации.
Эта полемика о Просвещении перекликается со спорами, бушевавшими и во времена самой эпохи Просвещения в Европе. На одной стороне были радикальные мыслители, такие как Дидро, Гольбах, Пейн, Джефферсон и Пристли, – философы и унитарии, выступавшие против церкви и монархии, они видели в прогрессе разума реализацию универсализма. Противоположную сторону занимали более умеренные мыслители Просвещения, такие как Фергюсон, Юм и Бёрк, которые защищали монархически-аристократический порядок общества[14]. Очевидно, Просвещение не подразумевало исконной приверженности к демократии. Напротив, этот вопрос оспаривался с самого начала.
Частые отсылки Молдбага к камерализму Фридриха Великого обостряют этот спор еще больше, показывая, насколько запутаны чувства несчастного сознания. С одной стороны, Молдбаг называет себя якобитом, защищает божественное право королей и предлагает новый камерализм, который рассматривает государство как бизнес – это видение, судя по всему, понравилось администрации Трампа. С другой стороны, он игнорирует тот факт, что Просвещение было практически личным брендом Старого Фрица: Фридрих не только отвергал божественное право королей в пользу теории общественного договора, но и писал известные эссе о «просвещенной монархии», утверждая: «…мое главное занятие – бороться с невежеством и предубеждениями <…>, просвещать умы, развивать мораль и делать людей настолько счастливыми, насколько это подобает человеческой природе и насколько позволяют мои средства». Фридрих даже предоставил убежище Вольтеру, когда у того возникли проблемы с церковью. И, конечно, неореакционеры видят себя как множество современных Вольтеров, сражающихся с современной церковью политкорректности – тем, что Молдбаг называет «собором». Таким образом, несчастное сознание оказывается застрявшим между осознанием противоречий Просвещения и их преодолением: для неореакционеров Просвещение дает и Просвещение же забирает. Как отмечает Ланд, выраженный симптом этой болезни – неумолимая ирония:
Без своего вкуса к иронии Менций Молдбаг был бы почти невыносим и уж точно непонятен. Огромные конструкции исторической иронии формируют его труды, порой даже поглощая их. А как иначе сторонник традиционных конфигураций общественного порядка – самопровозглашенный якобит – мог бы написать корпус работ, непреклонно посвященных идеям подрыва?
Но именно это противоречие и делает сознание неореакционеров столь несчастным, поскольку Ланд и Молдбаг позволяют своим чувствам горя и утраты взять верх над сложными протоколами разума, к которым они тем не менее обращаются с настойчивостью, достойной Фрейда. Молдбаг хочет соединить авторитаризм якобитов с политэкономией партии вигов, и если это звучит как бессмыслица, то очень жаль, ведь где-то в интернете, вероятно, прямо сейчас кого-то травит «собор». Ланд, будучи ветераном академической среды, знает хотя бы, как не погрязнуть в утомительных вопросах исторической достоверности, и по мере развития «Темного просвещения» можно практически почувствовать, как он постепенно отдаляется от Молдбага. После механического повторения шаблонных тезисов либертарианского катехизиса, Ланд быстро переходит к своей истинной цели: разоблачению противоречивого сознания современных прогрессивных блогеров – среды, действительно богатой мишенями для критики, пусть они и не дотягивают до его весовой категории как мыслителя. Здесь важно, что Ланд переворачивает порядок: он обращает критику радикальных философов в адрес монархического Просвещения против них же самих, хитроумно обвиняя радикальное Просвещение – воспроизведенное, опять же следуя Молдбагу, мнимым универсализмом радикального протестантизма – в лицемерии и противоречивости. При этом он следует их же собственным жестам и сценариям.
При таком рассмотрении то, что считается Всеобщим разумом, определяющим направление и смысл современности, оказывается детально определенной ветвью или подвидом культистской традиции, происходящей от «рантеров», «уравнителей» и близких им разновидностей диссидентского, ультрапротестантского фанатизма, практически никакого отношения не имеющей к выводам логиков.
Эти нападки на социал-демократическую политику (следствие институционализации Просвещения) на самом деле являют собой возвращение к консервативным мыслителям самого Просвещения: отрицание отрицания. Философия Ланда воплощает собой возвращение вытесненного, в то же время предостерегая от него:
Основной темой был контроль над сознанием, или подавление мысли, что демонстрируется медийно-академическим комплексом, господствующим в современных западных обществах: Менций Молдбаг называет его «собором». Раздавленное редко полностью исчезает. Вместо этого оно перемещается, укрывается в тени и порой рождает чудовищ. Сегодня, когда подавляющая ортодоксия Собора разными способами и в разных смыслах разрушается, время чудовищ становится всё ближе.
Подобные сложности – одна из причин, почему клеймить неореакционеров расистами было бы слишком простым решением, хотя, вероятно, большинство из них именно таковыми являются. Их отказ от Просвещения проистекает из «самосознания», еще не осмыслившего единой концепции своего противоречия. Вместо того чтобы признать тот неприятный факт, что их Бог никогда не существовал, неореакционеры пытаются убить Его, саботируя Собор и стремясь к абсолютной детерриториализации. Тяга к столь радикальной перемене оставляет им иллюзию красивой истории на другом конце света и изощренные спекуляции о сверхинтеллекте, который спасет человечество от политики. Например, Ланд восхваляет азиатские города, такие как Шанхай, Гонконг и Сингапур, – но это лишь отстраненные наблюдения, проецирующие общий порыв жертвовать политикой ради продуктивности. Движимый политической усталостью, Запад часто тянется к обещаниям Восточной Азии о деполитизированной технокоммерческой утопии: синофутуризм становится моделью радикальных перемен. Под «синофутуризмом» мы подразумеваем идею о том, что Китаю удалось импортировать западную науку и технологии безо всякого сопротивления, в то время как на Западе, согласно этой фантазии, любое значительное технологическое изобретение или научное открытие всегда будет ограничиваться и замедляться политкорректностью Собора. Неудивительно, что Милтон Фридман, который рассматривал Гонконг как неолиберальный экономический эксперимент, задуманный им самим вместе с шотландцем Джоном Каупертвейтом (министром финансов Гонконга в 1960-х годах), сделал аналогичное наблюдение. В своем эссе «Гонконгский эксперимент» он написал, что экономика Гонконга превзошла экономику США благодаря своей способности функционировать без каких-либо «причуд политики»[15].
Это стремление к продуктивности согласуется с неолиберальной предпосылкой, что технокоммерческая деполитизация необходима для спасения Запада. Но спасения от чего? Я склонен считать, что подъем неореакционеров раскрывает провал универсализации как глобализации со времен Просвещения, но причина тому гораздо более глубокая. По мнению неореакционеров, предложенные Просвещением равенство, демократия и свобода, а также их универсализация привели к непродуктивной политике, характеризуемой политкорректностью. Таким образом, необходимо «принять красную таблетку», чтобы отказаться от этих принципов и отправиться на поиски иной конфигурации – завуалированно политической или аполитичной по своей сути. Неореакционное мышление как несчастное сознание – это громкий протест перед лицом диалектического преобразования глобализации.
3. Неореакционное несчастное сознание
Универсализм остается западным интеллектуальным продуктом, вне зависимости от того, к какой христианской секте мы его относим. В реальности же универсализма не существовало (по крайней мере, пока), а была лишь универсализация (или синхронизация) – процесс модернизации, ставший возможным благодаря глобализации и колонизации. Это создает проблемы как для правых, так и для левых, делая сведение политики к традиционной дихотомии чрезвычайно сложным. Рефлексивная модернизация, описанная видными социологами XX века как переход от периода раннего модерна, связанного с появлением национальных государств, ко второму модерну, характеризуемому рефлексивностью, с самого начала представляется сомнительной. Рефлексивность, основанная на «укрепленном осознании невозможности полного господства», вместо того чтобы быть постоянным согласованием различий, скорее, оказывается лишь средством универсализаЦии с помощью невоенных методов[16]. Это не препятствует возвращению ни национальных государств, ни монархий, которые, впрочем, на самом деле никуда не исчезали – достаточно взглянуть на Саудовское королевство, чья поддержка захватчиков пассажирских самолетов 11 сентября широко известна.