Хуэй Юк – Фрагментация будущего (страница 1)
Юк Хуэй
Фрагментация будущего
Text Copyright © 2024 Yuk Hui
© Ад Маргинем Пресс, 2026
Hide books (Хидэ) – проект издательства Ad Marginem (Москва)
Technodiversity
Essays
Фрагментация будущего
Эссе
О несчастном сознании неореакционеров
1. Закат Западного мира… Опять?
В 2004 году в своем выступлении на конференции «Политика и апокалипсис», посвященной французскому теоретику и антропологу Рене Жирару, Питер Тиль заявил, что теракты 11 сентября ознаменовали крах наследия эпохи Просвещения. Запад нуждался в новой политической теории, чтобы спастись от нового мирового порядка, открытого «глобальному терроризму», который «действует за пределами всех норм либерального Запада»[1]. Заранее предполагая, что Запад воплощает в себе доктрины и ценности демократии и равенства, Тиль поспешил заявить, что именно они и сделали Запад уязвимым.
Подобные утверждения об устаревании идей Просвещения характеризуют основную линию неореакции, ключевыми представителями которой являются Менциус Молдбаг (псевдоним Кёртиса Ярвина, ученого-информатика и стартап-предпринимателя из Кремниевой долины) и британский философ Ник Ланд. Если Тиль – король, то они – его рыцари, стоящие на страже определенных сообществ, образовавшихся вокруг сайтов Reddit и 4Chan. И нельзя сказать, что ничего больше этих троих друг с другом не связывает. В течение последнего десятилетия блог Молдбага «Безоговорочные оговорки»
Современный Запад потерял веру в себя. В эпоху Просвещения и пост-Просвещения эта утрата веры высвободила огромные коммерческие и творческие силы. В то же время она сделала Запад уязвимым. Можно ли укрепить позиции современного Запада, не разрушив его полностью, не выплеснув ребенка из ванны вместе с водой?[2]
Полагаю, вопрос Тиля прекрасно иллюстрирует состояние сознания, которое Гегель называл «несчастным сознанием»: понимание этой концепции полезно для понимания неореакции[3]. История по Гегелю – это длинная цепочка неотвратимых движений Духа на пути к абсолютному самосознанию, и на этом пути есть множество остановок, например, от иудаизма к христианству и так далее. «Несчастное сознание» – это трагический момент, когда сознание осознаёт противоречие в самом сердце своей прежде безмятежной и в чем-то комической природы. То, что самосознание считало завершенным и целостным, оказывается расколотым и незаконченным. Оно распознаёт другого в себе как противоречие, не понимая в то же время, как это преодолеть. Гегель пишет:
Это несчастное сознание составляет противовес и довершение внутренне (in sich) совершенно счастливого, комического сознания. <…> Несчастное сознание, напротив того, есть трагическая судьба достоверности себя самого, долженствующей быть в себе и для себя. Оно есть сознание потери всей существенности в этой достоверности себя и потери именно этого знания о себе <…> Оно есть скорбь, которая выражается в жестоких словах, что бог умер[4].
Обращение Гегеля к аффективному языку скорби неслучайно, ведь над несчастным сознанием, как ясно из названия, господствуют чувства, от которых оно не может сбежать. В иудаизме, утверждает Гегель, развивается дуализм крайностей, при котором сущность находится за пределами существования, а Бог – вне человека, и человек таким образом оказывается заперт в несущественном. В христианстве единство между непреложным и конкретным раскрывается через фигуру Христа как воплощенного Бога, однако такое единство остается чувством без мысли[5]. Несчастное сознание ощущает, но не понимает участие всеобщего в частном, оставляя противоречивую двойственность непреодолимой, поскольку это всего лишь чувство, а не понятие. Жан Ипполит объясняет:
Объект несчастного сознания <…> является единством непреложного и конкретного. Но несчастное сознание не обращается к своей сущности посредством мысли, у него есть лишь чувство этого единства, но еще не понятие. По этой причине его сущность остается ему чуждой <…> Чувство божественного, которым обладает это сознание, – есть чувство расколотое, именно потому что оно остается лишь чувством[6].
Для неореакционеров Просвещение в целом и демократия в частности предстают как отчужденный от себя Другой. Это одновременно и лекарство, и яд, точнее pharmakon в греческом смысле. Однако осознание противоречия остается лишь чувством, и попытки избежать этого чувства открывают патологический путь к более глубокой меланхолии или иллюзорной бездне Schwärmerei[7] спекулятивного мышления.
Описывая это противоречивое «я» и представляя события 11 сентября как убедительное предупреждение о нем, Тиль ссылается на «Закат Европы» Освальда Шпенглера. В книге «Годы решений» Шпенглер сам связывал это беспокойное чувство с «прусским духом», в котором он видел «спасение белой расы»:
Кельтско-германская раса обладает самой сильной волей. Но это «я хочу!» <…> будит сознание полнейшего одиночества Я в бесконечном пространстве. Воля и одиночество в своих конечных причинах являются там одним и тем же. <…> Если в мире и есть индивидуализм, так это упрямство против всего мира, понимание своей несгибаемой воли, радость от последних решений и любовь к судьбе <…>. Прусский стиль – это самоунижение по собственной воле[8].
Конечно, в восприятии неореакционерами предполагаемого упадка Запада легко увидеть повторение знакомых исторических моментов: в частности, нападки на радикальное Просвещение в конце XVIII века и появление в Германии между двумя мировыми войнами реакционного модернизма, который поженил романтизм с техникой и в итоге слился с национал-социализмом. Такие повторения важно иметь в виду, чтобы понять тактику и риторику, используемые неореакционерами – неважно, осознают они эти исторические параллели или нет, – хотя бы для того чтобы понять, что, по их мнению, представляет собой закат Запада сегодня и почему Просвещение видится им источником такого несчастья[9]. Если неореакционеры отвергают Просвещение, то это отвержение странного и специфичного рода.
2. Споры о Просвещении
Тиль предсказал, что события 11 сентября повлекут за собой усиление мер безопасности в аэропортах США и более тщательную проверку иммигрантов. Эта политика вышла на новый уровень интенсивности с введением администрацией Трампа запрета на иммиграцию – продукта «американской демократии», поразившего даже Фрэнсиса Фукуяму, который, подобно истинному гегельянцу, недавно заметил: «Двадцать лет назад у меня не было ни понимания, ни теории о том, как демократии способны откатиться назад»[10]. Однако вопрос выходит далеко за рамки лишь американской демократии: «чрезвычайное положение» – термин, используемый для описания экстренных мер, вроде запрета на въезд в страну, – становится совершенной банальностью, когда Трамп, подобно абсолютным монархам XVI, XVII и XVIII веков, действует в рамках уже не исключений, а скорее, рутинной власти суверена. Приветствуемое неореакционерами возвращение к монархии направлено против идей демократии и равенства – ценностей Просвещения, которые они считают, соответственно, вырождающимися и ограничительными. В серии постов под названием «Темное просвещение», ставших с тех пор своего рода классикой неореакционизма, британский философ Ник Ланд восхваляет господ Молдбага и Тиля за то, что те честно провозгласили этих богов – демократию и равенство – мертвыми. Но на их место приходит бог свободы, чье достояние тоже не лишено отблесков света.
Ланд цитирует «Воспитание либертарианца», эссе Тиля 2009 года, в котором прозвучало его известное заявление: «Я больше не считаю, что свобода и демократия совместимы»[11]. Но что означает несовместимость свободы и демократии? Тиль утверждал, что либертарианцы ошибались в своем предположении, будто свободы можно достичь посредством политики (демократии), тогда как на самом деле единственный способ реализовать либертарианский проект – это позволить капитализму перерасти политику с помощью обширного освоения киберпространства, космоса и океанов. Ланд пишет, что демократия – это то, что препятствует воплощению свободы, демократия – это лишь миф Просвещения:
В европейской классической античности демократия рассматривалась как знакомая фаза циклического политического развития, по природе своей фундаментально декадентская, предшествующая падению в тиранию. Сегодня это классическое понимание полностью утрачено и заменено глобальной демократической идеологией, лишенной всякой критической саморефлексии; она предстает не как убедительная теория общественных наук и даже не как спонтанное народное устремление, а скорее как религиозный догмат особого, исторически определенного типа[12].