Хуан Рульфо – Педро Парамо. Равнина в огне (страница 20)

– За него тоже, почему бы и нет.

Он наполнил второй бокал, и вместе они выпили за будущее младенца.

Вот как все было.

В направлении Медиа-Луны потянулись первые повозки. Падре пригнулся, ища укрытие за насыпью у берега реки. «От кого ты прячешься?» – спросил он себя.

– Доброго дня, падре!

Он выпрямился в полный рост.

– Доброго дня! Да благословит тебя Господь.

Огни в городке постепенно гасли. Водная гладь реки засверкала разными цветами.

– Уже прозвонили к заутрене, падре? – спросил другой возчик.

– Служба давно закончилась, – ответил он и двинулся в противоположном направлении, твердо решив не останавливаться.

– Куда в такую рань, падре?

– К умирающему, падре?

– Неужто в Контле кто-то преставился, падре?

Ему хотелось ответить: «Я. Это я умер». Однако он лишь усмехнулся и ускорил шаг, оставляя селение позади.

Домой падре возвратился поздним утром.

– Где вы были, дядюшка? – спросила Ана. – Вас тут женщины искали. Хотели исповедаться, ведь завтра первая пятница.

– Пусть приходят вечером.

Устало присев на скамью в прихожей, падре некоторое время не шевелился.

– Прохладно сегодня, Ана. Тебе не кажется?

– Жарко, дядя.

– Что-то не заметил.

Он гнал прочь воспоминание о том, как пришел в Контлу исповедаться тамошнему священнику и как тот, невзирая на его мольбы, отказал в отпущении грехов.

– Человек, чьего имени ты не хочешь называть, уничтожил твою церковь, а ты это стерпел. Чего же от тебя ждать, падре? Как ты воспользовался данной тебе божественной властью? Даже если бы я поверил, что ты добрый и всеми уважаемый христианин, этого недостаточно. Зло во грехе. И чтобы с ним покончить, надо быть твердым и непреклонным. Возможно, твои прихожане чтят Господа, но не потому что ты укрепляешь их веру, а из-за предрассудков и страха. Хотел бы я разделить с тобой каждодневные лишения, труды и заботы, налагаемые нашим призванием. Мне известно, как нелегко нам приходится в этом нищем, Богом забытом краю. Именно поэтому я говорю тебе: нельзя отдавать наше дело в руки тех, кто жалкими подачками хочет купить твою душу. А вручив им свою душу, как возвысишься в глазах тех, кто добродетелен? Нет, падре, я сам не настолько чист перед Господом, чтобы дать тебе отпущение грехов. Обратись к кому-нибудь еще.

– Вы отправляете меня за исповедью в другую инстанцию, святой отец?

– Таков твой долг. Нельзя приобщать людей к вере, если сам грешен.

– А если меня отлучат от служения?

– Не думаю. Хотя, вероятно, ты этого заслуживаешь. Впрочем, не мне судить.

– Не могли бы вы… скажем, временно… Я должен совершать обряды помазания… причастия. Святой отец, в моем селении люди умирают один за другим.

– Судить покойников оставь Господу, падре.

– Значит, нет?

И священник в Контле сказал «нет».

Прогулявшись в тени азалий по галереям церковного прихода, они присели под навесом из лозы, на которой зрел виноград.

– Он кислый, падре, – промолвил святой отец, предваряя вопрос собеседника. – В нашем краю, хвала Господу, всего в изобилии, да только на вкус – сплошная кислятина. Видимо, таков наш удел.

– Вы правы, отец. Я пробовал сажать виноград у себя в Комале. Не приживается. Растут одни мирты и апельсины; и те, и другие – горькие. Я уже позабыл вкус сладкого. Помните гуайявы у нас в семинарии? А персики? А мандарины? Только сожмешь, кожура сама отстает. Я привез сюда немного семян. Так, небольшой кулечек… Лучше бы оставил их там, где они принесут плоды, раз уж здесь их ждала верная смерть.

– И тем не менее, падре, говорят, земля в Комале добрая. Жаль, что попала она в руки одного хозяина. По-прежнему всем владеет Педро Парамо?

– Такова Божья воля.

– Полагаю, Божья воля тут ни при чем. Ты так не думаешь, падре?

– Иногда меня посещают сомнения, но там люди принимают все как должное.

– И ты в их числе?

– Я лишь смиренный раб, привыкший покоряться по зову долга.

На прощание падре взял руки священнослужителя в свои и поцеловал их. Однако теперь, когда он вернулся мыслями к настоящему, хотелось стереть из памяти утренний визит в Контлу.

Падре встал и направился к двери.

– Куда вы, дядюшка?

Племянница Ана… Всегда тут, рядом, словно ищет под его крылом защиту от жизненных невзгод.

– Прогуляюсь немного, Ана. Может, отпустит.

– Вам нездоровится?

– Нет, Ана. Разве только душа болит. Чувствую себя дурным человеком.

Он отправился в Медиа-Луну выразить соболезнования Педро Парамо и вновь выслушал оправдания по каждому из обвинений, возводимых на его сына. Падре не перебивал. В конце концов, какая теперь разница. А вот предложение разделить трапезу отклонил.

– Не могу, дон Педро. Спешу в церковь, у исповедальни наверняка заждалась толпа прихожанок. Может, в другой раз.

Уже вечерело, когда, вернувшись домой пешком, он направился в храм как был: разбитый, весь в дорожной пыли – и приступил к исповеди.

Первой подошла старуха Доротея, которая неизменно торчала у дверей церкви, дожидаясь, пока их откроют.

Падре учуял запах спиртного.

– Что, ударилась в пьянство? С каких пор?

– Нет, падре. Ходила на поминки Мигелито, ну и не удержалась, хлебнула лишнего. Уж как все надо мной потешались.

– Над тобой всегда потешаются, Доротея.

– Совсем я погрязла во грехах, падре.

Не раз он говаривал ей: «Не ходи на исповедь, Доротея. Только время у меня отнимаешь. Ты, даже если бы захотела, больше не способна согрешить. Пускай лучше другие покаются».

– На сей раз по правде, отец.

– Говори.

– Коли теперь никому вреда не будет, скажу: это я находила девиц для покойного Мигеля Парамо.

Погруженный в собственные мысли падре вынырнул из полузабытья и почти машинально спросил:

– С каких пор?

– С тех самых, как он взрослеть начал, и похоть в нем проснулась.

– Повтори, что ты сказала, Доротея.

– А то, что я для Мигелито свидания с девицами устраивала.