Хуан Рульфо – Педро Парамо. Равнина в огне (страница 19)

– Чертов старик! Ну ладно, я тоже с ним шутку сыграю – еще увидит небо в алмазах.

И Мигель призадумался, нельзя ли с выгодой использовать эту женщину. Затем решительно прошагал через кухню к задней двери и позвал Доротею:

– Подойди-ка, дело у меня к тебе есть.

Неизвестно, о каком деле шла речь, однако вернулся Мигель довольный, потирая руки.

– Давай сюда яичницу! – крикнул он Дамиане и прибавил: – Отныне и впредь будешь кормить ее тем же, чем и меня, хоть в лепешку расшибись.

Тем временем Фульгор Седано обходил закрома, проверяя, много ли осталось маиса, который стремительно убывал. Это его беспокоило, ведь до нового урожая еще далеко. Чего уж там: посевная едва закончилась. «Только бы хватило, – думал он. А затем: – Еще мальчишка этот! Молодой да ранний, весь в отца. Такими темпами долго не протянет. Ах да, забыл ему передать, что приходили вчера по его душу, в убийстве обвиняли. Если так продолжится…»

Фульгор вздохнул и попробовал представить, где сейчас погонщики. Однако его отвлек рыжий жеребец Мигеля, чесавший морду о каменную ограду. «Даже не расседлал. Так и бросит. Дон Педро, по крайней мере, в состоянии свой буйный нрав обуздать. А вот Мигелю многое спускает. Вчера рассказываю, что его сынок учудил, а он в ответ: “Считай, моих это рук дело, Фульгор. Не по силам ему человека убить! Для этого нужен вот такой внутренний стержень”. И руки развел в качестве демонстрации. “Во всем, что он делает, вини одного меня”».

– Немало Мигель вам огорчений доставит, дон Педро. Первый в драку лезет.

– Пускай. Он еще ребенок. Сколько ему? Семнадцать, а, Фульгор?

– Вроде бы. Кажется, не далее как вчера его, новорожденного, принесли… Но больно уж задирист и жить торопится – будто время хочет обогнать. И в конце концов останется с носом, помяните мое слово.

– Мал он еще, Фульгор.

– Воля ваша, дон Педро. Только женщина, которая давеча тут слезы лила, обвиняя Мигеля в убийстве ее мужа, была безутешна. Уж мне-то известна вся мера отчаяния, дон Педро. И этой бабенке досталось с лихвой. Я предложил пятьдесят гектолитров маиса, чтобы замять дело, – она отказалась. Тогда пообещал возместить ущерб иным образом. Ни в какую.

– Кто ее муж?

– Никогда о нем не слышал.

– Так и не мучайся угрызениями, Фульгор. Считай, что его не было.

От хранящегося в закромах маиса исходило тепло. Набрав пригоршню, Фульгор проглядел, нет ли в зерне долгоносика. Затем прикинул запасы и решил: «Хватит. Скоро трава подрастет, не придется скотине маис давать. Еще и останется».

На обратном пути он глянул на затянутое тучами небо. «В воде тоже недостатка не будет». Ничто больше его не заботило.

– Должно быть, там снаружи погода теперь изменилась. Мать рассказывала, что во время дождя все здесь так и сверкает, а воздух полнится благоуханием молодой зелени. Говорила: нахлынут волной облака, обрушатся на землю и расцветят ее другими красками… Маме, прожившей в этом городке все детство и лучшие годы, не довелось тут упокоиться. Вот, меня взамен отправила. А я даже неба толком не увидел, Доротея. Забавно, правда? Уж оно-то, по крайней мере, такое, как было при ней.

– Не знаю, Хуан Пресиадо. Я столько лет не поднимала головы, что позабыла о небе. А хоть бы и подняла, какая с того польза? Небо высоко, а зрение у меня все равно плохое; я уже тому радовалась, что землю вижу. Да и утратила я к нему всякий интерес с тех пор, как падре Рентериа заявил, что не видать мне Божьей благодати. Даже издали… Знаю, много на мне грехов. Только не стоило ему такое говорить. Жизнь и без того сплошная мука. Одной надеждой спасаешься, что после смерти отправят тебя отсюда в лучший мир; а когда захлопнут вот так перед носом дверь, а единственная открытая – в ад ведет, то и вовсе не рождаться бы… Так что, Хуан Пресиадо, мне и здесь не хуже, чем на небесах.

– А душа? Куда, по-твоему, она делась?

– Наверное, по земле бродит вместе с другими да среди живых ищет, кто бы за нее помолился. Может, ненавидит меня за свою участь горькую. Невелика беда! Совсем измучилась я из-за нее угрызениями. И кусок-то в горло не лез, и ночи не спала: всё думы тревожные докучали – о грешниках в аду и тому подобном. А когда села я ждать смерти, принялась душа умолять, чтобы я встала и дальше влачила свою жизнь, будто на чудо какое уповала, которое смоет мои грехи. Я даже не шелохнулась: «Здесь, – говорю, – мой путь окончен. Нет у меня больше сил». И рот открыла: пускай отлетает. Она и отлетела. Мне в ладони только ниточка крови упала, которая ее с сердцем связывала.

В дверь комнаты постучали, однако он не ответил. Потом уже принялись колотить во все двери, поднимая людей. Торопливые шаги Фульгора – он узнал их – на миг замерли, словно тот раздумывал, не постучать ли еще раз. Затем поспешили к воротам.

Неразборчивые голоса. Медленное шарканье ног, как если бы тащили что-то тяжелое.

Приглушенная возня.

Ему вспомнилась отцовская смерть: тогда – тоже ранним утром, подобным этому, – в открытую дверь проникал пепельно-серый свет, тоскливый, как и сам день. В дверном проеме застыла женщина. Мать, которую он уже позабыл, твердила ему снова и снова, давясь слезами: «Твоего отца убили!» Ее дрожащий, надорванный голос еле держался, связанный только ниточкой рыданий.

Он не любил возвращаться к этому воспоминанию: следом сыпались другие, точно зерно из лопнувшего мешка, – попробуй удержи. Смерть отца влекла за собой последующие смерти, и в каждой чудилось его растерзанное лицо: один глаз выбит, во втором застыло мстительное выражение. Воспоминания шли бесконечной вереницей, пока трагическая гибель отца не исчезла из памяти, потому что не осталось тех, кто напомнил бы о ней.

– Кладите сюда! Нет, не так. Головой в другую сторону. Эй, ты! Чего ждешь?

Говорили вполголоса.

– А он?

– Спит. Не будите. Постарайтесь не шуметь.

Но он уже стоял, возвышаясь над всеми, и наблюдал, как суетятся, кладут замотанный в старые мешки, стянутый бечевкой куль, похожий на обернутого в саван покойника.

– Кто это?

– Мигель, дон Педро, – ответил, приблизившись, Фульгор Седано.

– Что с ним сделали? – крикнул он, ожидая услышать: «Его убили». И уже почувствовал, как внутри безудержной волной вскипает гнев.

Однако вместо этого Фульгор тихо молвил:

– Никто его и пальцем не тронул. Он сам виноват в своей смерти.

– Из-за коня расшибся, – пояснил один из мужчин.

Свет керосиновых ламп разгонял тьму. Сбросив матрас, покойника водрузили на кровать: он лежал прямо на голых досках, избавленный от веревочных пут, за которые поднимали и несли тело. Руки мертвеца пристроили на груди, лицо накрыли черной тканью. «Вид у него куда внушительней, чем был при жизни», – подумал Фульгор.

Педро Парамо некоторое время стоял с отсутствующим выражением лица. Где-то над ним проносились одна за другой несвязные, безотчетные мысли. Наконец он произнес:

– Вот и настал час расплаты. Что ж, быстрее начнешь – быстрее закончишь.

Когда он, чуждый скорби, благодарил собравшихся в патио людей, дыхание у него ни разу не пресеклось, а голос, заглушающий женские всхлипы, ни на миг не дрогнул. Затем ночь погрузилась в тишину, и слышно было только, как бьет копытами рыжий конь Мигеля Парамо.

– Завтра отправь жеребца на убой, чтобы не маялся, – приказал он Фульгору.

– Хорошо, дон Педро. Его можно понять. Верно, страдает, бедолага.

– Я тоже так думаю, Фульгор. И скажи заодно этим кумушкам, пусть поменьше голосят – ишь какой вой подняли по моему покойнику. Будь он их, сразу охоты поубавилось бы.

Пройдет много лет, и падре Рентериа вспомнит, как лежал тогда на жесткой кровати, не смыкая глаз, пока бессонница наконец не выгнала его из дому. Это было в ночь смерти Мигеля Парамо.

Он брел по безлюдным улицам Комалы, и звук его шагов пугал рыскающих по помойкам собак. Дойдя до реки, падре остановился и некоторое время разглядывал в зеркале мелководья падающие с неба звезды. Прошел не один час, а он по-прежнему пытался утопить в черном потоке одолевавшие его мысли.

«Все началось, когда Педро Парамо из ничтожества, каким был, вдруг сделался важным человеком. Вырос, будто сорняк. А хуже всего, что я сам проложил ему дорогу. «Каюсь, падре: прошлой ночью спала с Педро Парамо». «Каюсь, падре: прижила ребенка от Педро Парамо». «Каюсь, падре: отдал Педро Парамо свою дочь». Я ждал, пока он сам придет и покается хоть в чем-нибудь – тщетно. А потом длань его порока простерлась дальше посредством сына. Которого он признал бог знает почему. Одно мне известно точно: я сам дал ему орудие».

Падре как сейчас помнил тот день, когда принес новорожденного со словами:

– Дон Педро, его мать умерла в родах. Сказала, вы отец. Вот, взгляните.

Даже не усомнившись, он только спросил:

– Не хотите оставить его при себе, падре? Вырастите священника.

– Учитывая, какая в нем течет кровь? Я не возьму на себя подобную ответственность.

– То есть, по-вашему, у меня дурная кровь?

– Да, дон Педро.

– Я докажу, что вы ошибаетесь. Оставьте его здесь. Найдется, кому за ним присмотреть.

– Именно с тем я и пришел. По крайней мере, с вами он не будет ни в чем нуждаться.

Мальчонка, совсем крошечный, извивался ужом.

– Дамиана! Займись этим. Он мой сын.

Затем Педро Парамо открыл бутылку.

– Пью за покойницу и за вас.

– А за него?