Хуан Гомес-Хурадо – Красная королева (страница 75)
Но сейчас не время думать об этом.
Антония подходит все ближе. Она слышит, как Хорхе вновь начинает дергаться, вероятно, почуяв близкое присутствие матери.
– Пусть он прекратит, – говорит Сандра, и на этот раз в ее голосе, кроме цинизма, звучит кое-что еще. – Пусть он прекратит, иначе мы все трое погибнем.
Страх. Она явно боится.
Антония ломает голову, пытаясь придумать, как спасти сына.
И вдруг понимает, что это вовсе не задача для самого умного человека на свете.
Это задача для матери.
– Хорхе, – говорит она. – Послушай меня. Ты сейчас в опасности. Мы с тобой сыграем в игру, в которую ты часто играешь в школе. В «яйцо и утку», хорошо? Ты должен замереть, как яйцо, а когда я скажу…
Антония забыла прикрыть рот рукой, и Сандра тут же определила, откуда доносится ее голос. Она уже поднимает в темноте пистолет.
Антония тоже.
– Duck! – кричит она.
Хорхе мгновенно бросается на пол, как он делал тысячу раз на переменах, потому что
Сандра выстреливает.
Антония тоже.
Два практически одновременных выстрела прорезают вспышками темноту. Пуля Сандры влетает в стену, просвистев в нескольких миллиметрах от глаза Антонии. А пуля Антонии попадает в плечо Сандры, которая от ранения падает назад.
Хорхе подбегает к матери, и Антония тут же прижимает его к полу, прикрывая своим телом.
В этот момент раздается взрыв.
Над ними проходит волна огня: Антония чувствует, как неприкрытую кожу рук обдает обжигающим жаром и как опаляются волосы. Тонна обломков валится с потолка и со стен, где-то совсем рядом.
Когда дым и столбы пыли рассеиваются, они оба оказываются целы и невредимы.
Хорхе в темноте обнимает мать.
– Мама, я все правильно сделал?
– Правильно, сынок, – отвечает она.
– Я хочу к дедушке.
– Я уже поняла, хорошо, – скрепя сердце соглашается Антония.
А затем, впервые за три года, целует его в лоб. Со всей материнской нежностью. И как только губы Антонии отрываются от его кожи, она с удивлением спрашивает себя, как же она могла столько времени без этого жить.
Карла
Первое, что видит Карла, когда приходит в себя, – это склонившееся над ней женское лицо. Лицо, которое не производит никакого особого впечатления, до тех пор пока не расплывается в улыбке. И эта улыбка наполнена светом.
Полицейский тоже здесь. У него покрасневшее лицо и синяки на шее, но в целом, кажется, он в порядке. Карла вспоминает, что спасла ему жизнь. Ей приятно это осознавать.
Несколько раз звонит телефон. Карла не слишком хорошо понимает, что происходит. Полицейский что-то говорит в трубку, женщина тоже.
Затем ее куда-то ведут по древним зловонным туннелям. Вместе с ними идет мальчик. Все вокруг слегка расплывается, словно во сне. Несмотря на то, что они проходят по жутким местам, Карла сейчас чувствует себя в безопасности. Кошмары придут потом, в свое время. А пока она словно парит в воздухе, словно летит навстречу дневному свету на ковре-самолете.
На полпути они встречают двух полицейских и фельдшера. Те тут же окружают ее вниманием, дезинфицируют ей раны, накидывают на плечи покрывало, дают воды. Они забирают ее от высокого крепкого полицейского (не то чтобы толстого) и от женщины с ребенком, и доводят до небольшой лесенки, ведущей вверх. Там, наверху, уже слышится шум улицы, слышится обычная, нормальная жизнь, свобода. Все закончилось.
Карла упирается, отказывается подниматься.
– Я хочу выйти с ними, – говорит она, показывая назад. – Это они спасли мне жизнь.
Женщина наклоняется, чтобы обнять сына, и кивает высокому полицейскому в сторону Карлы. Тот в ответ качает головой. Несколько секунд они о чем-то спорят. В конце концов высокий полицейский пожимает плечами и подходит к Карле.
– Как вас зовут? – спрашивает она.
– Джон Гутьеррес, сеньора Ортис.
– Спасибо, что спасли мне жизнь.
– И вам спасибо, сеньора. Мы с вами в расчете.
– Из-за меня вы получили два выстрела. Так что я все же перед вами в долгу.
Джон поворачивается и показывает две дырки на рубашке.
– Для человека родом из Бильбао это сущие пустяки. А благодаря жилету и царапинки не останется.
Карла хочет засмеяться, но ей удается изобразить лишь жалкое подобие улыбки.
Она показывает наверх, где на фоне солнечного света вырисовывается пара склоненных над люком голов.
– Он ждет меня?
– Ваш отец? Мы ему сообщили, да. Скорее всего, он сейчас здесь. Мы рядом с его домом.
Карла думает о том, что скажет, когда увидит его. Сможет ли она бросить ему в лицо обвинение в трусости, в подлом отцовском предательстве.
Они будут не одни. Карла слышит вдалеке щелчки фотоаппаратов, приглушенные голоса репортеров, говорящих в камеру. Ведь, в конце концов, они сейчас всего лишь в трех метрах от поверхности земли. И вместе с тем – на расстоянии целой жизни.
Пристыдить его публично. Вот лучшая месть, вне всяких сомнений.
Но это разрушит жизнь многих людей.
– Вы готовы к славе? – спрашивает она Джона.
– Я уже познал славу, сеньора. Правда, не самую хорошую. И теперь – не стану отрицать – будет очень кстати, если обо мне напишут что-нибудь положительное.
– Тогда поднимайтесь первым, инспектор. И когда будете наверху, подайте мне руку и проводите меня к отцу.
Джон кивает и послушно начинает подниматься. Карла следует за ним.
Она так и не знает, что скажет Рамону Ортису.
Но у нее еще остается несколько метров, чтобы решить.
Эпилог
Вновь прерванный ритуал
Антония Скотт позволяет себе думать о суициде только три минуты в день.
Возможно, для кого-то три минуты – это совсем крошечный период времени. Но только не для Антонии.
Все три минуты, пока она думает о способах самоубийства, – это ее три минуты. Она не собирается от них отказываться. Они священны.
Раньше они помогали ей не сойти с ума, а теперь они стали для нее своего рода клавишей
Поэтому ей совсем, совсем не нравится, когда знакомые шаги, тремя этажами ниже, прерывают ее ритуал.
Антония уверена, что к ней идут, чтобы попрощаться.
И это нравится ей еще меньше.