Хуан Гомес-Хурадо – Красная королева (страница 43)
Так или иначе, она не может не спросить:
– Что с ним стало?
– Он постоянно кричал. Ему было страшно. А потом он перестал кричать.
Эта камера, это крошечное замкнутое пространство стало для Карлы чем-то если не привычным, то хотя бы понятным. Она здесь. Ее похитили. Она не может сбежать, не может ни с кем поговорить. Она может только ждать, ждать и еще раз ждать. И поэтому стены камеры стали новыми границами ее вселенной. Ее тело научилось за проведенные здесь часы (или, возможно, месяцы) уживаться в этом новом крохотном мирке. Ее глаза привыкли ничего не видеть, и воображение больше не рисует в темноте жуткие картины. Пальцы научились различать малейшие шероховатости пола, по которым она всегда может определить, где находится. Уши теперь улавливают каждое трение кожи, одежды, словно каждый звук, исходящий от ее тела, многократно усиливается. Камера стала ее крепостью, последним оплотом ее жизни и достоинства. Если и есть хоть какая-то надежда, то она обитает здесь, в пределах этой камеры. Пока Эсекиэль не приближается к ней, пока он не переходит этих границ, она готова и подождать. Лишь бы ее потом спасли и освободили.
Слова Сандры разрушили эту иллюзию с той же равнодушной беспощадностью, с которой слон осушает лужу, просто в нее наступив.
– Что стало с тем мальчиком, Сандра? Кто он? Его спасли?
– Замолчи. Он возвращается. И он не хочет, чтобы мы говорили.
Молчание. За дверью как будто кто-то проходит. Но Карла в этом не уверена, поскольку единственное, что она сейчас слышит, – это бешеный галоп своего сердца.
– Ну скажи мне, – в отчаянии говорит она. – Я должна знать.
В ответ Сандра еле слышно повторяет:
– Он постоянно кричал.
И тишина.
18
Кабинет
У нее свои символы. Огромный кабинет на последнем этаже здания с видом, от которого дух захватывает. Несколько приемных, в каждой свои секретарши, чтобы ты сразу осознал, что здесь необходимо преодолевать барьеры. На полу ковролин. Электронный ключ для доступа в лифт. У двери телохранитель.
Но все эти внешние атрибуты только начало. Закуска. И ты уже ждешь, что главное блюдо явно должно быть на высоте.
А Лаура Труэба не то что на высоте. Она словно парит над всем и всеми, взирая вниз с небесной вершины.
Она высокая, гораздо выше, чем кажется по фотографиям. Сухощавая, со смуглой кожей, черными волосами и стальным взглядом. На ней красный юбочный костюм, прямо как на фотографиях из газет.
Вокруг шеи обернут платок. Весьма элегантный способ скрыть морщины на шее, выдающие возраст. Единственный маленький изъян в этой безупречной, до миллиметра выверенной внешности.
– Добрый день. Присаживайтесь, пожалуйста, – говорит она, выходя из-за своего рабочего стола и провожая их к гостевой зоне, состоящей из диванов и журнального столика, над которым висит фотография супружеской пары Труэба. Здесь такие расстояния, что еще не вдруг доберешься.
– Не желаете ли кофе, чая? – дежурно спрашивает секретарша.
– Сеньоры тут ненадолго, – отвечает ей начальница, оборвав Джона, который уже открыл рот, чтобы попросить двойной эспрессо.
Из-за этого Бруно Лехарреты он даже не смог выпить свой утренний кофе. Какой же мерзкий тип. Антония пока не в курсе их разговора. Джон не знает, как ей обо всем рассказать, и решает пока просто подождать.
Знаменитые последние слова.
Секретарша прекрасно поняла по тону своей начальницы, что ей следует удалиться.
– Скажу вам откровенно, – говорит Лаура Труэба, когда дверь за секретаршей закрывается и они остаются втроем. – Я принимаю вас не по собственному желанию. Мне сейчас хотелось бы побыть одной.
– Мы понимаем, сеньора Труэба. Мы знаем, что вы сейчас переживаете самый ужасный момент в своей жизни. Но полагаю, вам бы хотелось, чтобы справедливость была восстановлена, ради вашего сына.
– Сейчас я уже не вижу в этом смысла, – резко отвечает она. – Я понимаю, что это ваша работа, ваши служебные обязанности. Но поймите и вы, что у меня с вашим начальством… некоторого рода договоренность.
– Ради вашего банка. Не так ли? – спрашивает Антония.
Сидящий рядом Джон не может сейчас пнуть ее под столом. Но ему бы очень этого хотелось. И кажется, Лауре Труэбе тоже. Она стойко отразила удар, но выражение лица ее выдало.
– У вас есть дети, сеньора Скотт?
Антония отвечает не сразу.
– Да. Есть.
– Значит, вы, как никто другой, можете понять, на какую жертву мне приходится идти. Все вот это, – говорит она, широким жестом обводя помещение, – и это, – ударяет она каблуком о паркет (стук отдается гулким эхом, словно выстрел), – все это только кажется прочным, а на самом деле ровно ничего не значит. Отнимите у нас завтра все наши офисы, снесите все наши здания. Банк останется целым и невредимым. Потому что банк, сеньоры, – это идея.
– Идея, которую нужно защищать любой ценой, – настаивает Антония.
– Я не жду от вас понимания. И уж тем более осуждения. Но вы уже меня осуждаете, едва появившись в моем кабинете. Вы осуждаете меня, не понимая при этом, что женщина в моем положении – это не только мать. Ребенка я уже потеряла. И теперь моя задача как председательницы банка избежать бóльших потерь.
– Не только у вас отняли ребенка, сеньора Труэба. Карла Ортис пропала два дня назад, – говорит Джон.
Новость падает в сознание Лауры Труэбы, словно камень на дно озера. По ее лицу проходит волна потрясения и доходит до левой руки, которую она судорожно подносит ко рту, сдерживая возглас.
– Не может быть.
– Увы, это так.
– Это сделал тот же… человек?
– Это мы и хотим выяснить и поэтому обращаемся к вам за помощью. Мы понимаем, что вы в первую очередь хотите избежать скандала, но сейчас на кону человеческая жизнь. Жизнь, которую мы еще можем спасти.
Лаура Труэба встает и подходит к окну. Стекло от пола до потолка, двенадцать метров в ширину – места ей хватает. Она молча стоит, скрестив руки на груди, несколько долгих минут. Из окна открывается невероятный вид на крыши города, а там вдалеке угадывается Королевский дворец и Западный парк. Но Лаура Труэба сейчас разглядывает пейзаж внутри себя. Не столь обширный и весь усеянный шипами.
Когда она вновь поворачивается к ним, глаза у нее покрасневшие, но сухие. Хотеть заплакать и заплакать – это разные вещи.
– То, что я скажу вам, – строго конфиденциально. Вы не должны никому это повторять и тем более разглашать публично. Это ясно?
– Да, сеньора, – говорит Джон.
Труэба поворачивается к Антонии. Та медленно кивает.
– Не знаю, известно ли вам, но официально нас даже не существует.
– Если вы не сдержите слово, то сильно об этом пожалеете, – говорит она таким ледяным тоном, что на нем впору на коньках кататься.
Джон и так уже понял, что с этой женщиной шутки плохи.
– Мой сын пропал днем. Мы ничего не знали об его исчезновении, нам сообщил об этом по телефону похититель. К телефону подошла не я. Когда я взяла трубку, этот… человек представился как Эсекиэль.
Джон и Антония одновременно вздрагивают. И переглядываются. Лаура Труэба закрывает глаза и плотно сжимает губы. Она уже обо всем догадалась по их взглядам.
– Он сказал мне, что похитил моего сына, а затем предъявил мне невыполнимое требование.
Инспектор Гутьеррес с трудом сдерживается, чтобы вновь не посмотреть на Антонию. У обоих на языке вертится вопрос, и оба боятся его задать. Наконец Джон решается.
– При всем уважении, сеньора, что же он такого попросил, что вы не могли ему дать?
Лаура Труэба, самая могущественная женщина в Испании, председательница самого крупного банка Европы, глубоко вздыхает, отводит взгляд в сторону и молчит. И в этом молчании ясно ощущается вина.
– Нам необходимо знать мотивы убийцы, сеньора.
– Так спросите у Рамона Ортиса. Он разве не сказал вам, что у него потребовал Эсекиэль?
На этот раз молчат Антония и Джон.
– Я так и думала.
Джон чувствует, что наружу просятся сразу несколько эмоций: смущение, ярость, грусть. Он запирает их на ключ, на два оборота, и кладет ключ в карман. Ему нужно продолжать. Ему обязательно нужно что-нибудь выяснить.
– Наверняка есть что-то еще, что вы могли бы нам рассказать.