Хуан Гомес-Хурадо – Красная королева (страница 45)
Следующий вопрос настолько бестактный, что его даже сложно сформулировать. Джон пытается задать его как можно деликатнее.
– Он ведь не с тобой живет?
Следующие несколько минут проходят в томительно-тяжелом молчании. Джон думает, что, возможно, обидел ее, как раз сейчас, когда она начала ему доверять. Ведь он прекрасно понимает, что такой закрытый человек, как Антония, не будет кому угодно показывать своего сына даже на расстоянии. Ему хочется со всей силы дать себе по щеке. Надо же быть таким тупым. И вдруг Антония отвечает.
– Когда это случилось с Маркосом, Хорхе исполнился год. Мне… мне было очень плохо. У меня было тревожное расстройство. Я оставила проект «Красная Королева». И не отходила ни на шаг от кровати Маркоса.
Учительница звонит в колокольчик: перемена окончена. Дети тут же выстраиваются каждый в свой ряд. Асфальт разлинован на несколько полосок, и каждой полоске соответствует рисунок какого-нибудь животного. Хорхе встает на полоску со львом.
– Бабушка и отец пытались как-то меня расшевелить. Но я полностью замкнулась в себе.
Дети начинают заходить внутрь. Один ряд исчезает за другим, и двор постепенно пустеет. Ряд Хорхе скрывается за розовыми дверьми предпоследним.
– Отец забрал у меня ребенка. А я даже не сопротивлялась. Для меня тогда это было облегчением. Я хотела лишь упиваться своей болью и чувством вины. Прошло уже три года, а мне до сих пор кажется, что так проще всего.
Антония сморит на опустевший двор. Как и все школьные дворы, с уходом детей он превращается в серую тоскливую площадку.
– Я могу видеться с ним не чаще одного раза в месяц, причем не наедине. Отец говорит, что я должна пройти курс психотерапии, чтобы мне можно было доверять. Я его не осуждаю. К счастью, в этой школе мне разрешают смотреть на моего сына из окна при условии, что отец никогда об этом не узнает.
– Они так его боятся? А что он им может сделать?
– Ну для начала отобрать у них лицензию.
Джон прыскает со смеху.
– Он что, министр образования?
– Хуже. Он посол Великобритании в Мадриде. А это британская школа…
– Ну хотя бы ты можешь видеть сына.
– Да, одно время мне этого хватало. До определенного момента.
– И что же такого произошло потом? – спрашивает Джон, на самом деле имея в виду следующее:
Антония качает головой. Это священное место.
– Здесь я не хочу об этом говорить.
20
Тортилья
Готовить Джону Гутьерресу нравится.
Они оба умирали от голода, и Антония предложила пойти в какой-нибудь ресторан пообедать. Джон ответил, что в Мадриде в этот час нигде нормально не поесть; а Антония ему: много ты понимаешь; а Джон: а ты вообще в кулинарии не разбираешься; а Антония: да лучше, чем в Мадриде, ты нигде не поешь; а Джон: а тебе-то откуда знать, если еда для тебя на вкус как картон? В итоге они отправились домой к Антонии, так и не выяснив, у кого крепче яйца. Предварительно зашли в супермаркет на первом этаже: взяли сетку картофеля, луковицу, бутылку оливкового масла, полдюжины фермерских яиц (вот эти и оказались крепче).
И вот Джон снимает пиджак, подворачивает рукава, моет руки. Затем чистит картошку и нарезает ее тонкими ломтиками. Разогревает на сковороде оливковое масло, следя при этом, чтобы оно не слишком раскалилось. Выкладывает картофель, оставляет жариться двадцать минут. В это время шинкует лук и обжаривает его на отдельной сковородке до прозрачности. Перекладывает картошку в сито, давая маслу стечь. Отставляет ее в сторону, чтобы немного охладить. Затем раскаляет масло до адского пекла, и вновь выкладывает на сковороду картофель. Весь секрет в двойной обжарке. И теперь Джон выходит на финишную прямую. Он аккуратно взбивает яйца до получения однородной массы. Вынимает из сковороды картофель – хрустящий, с румяной корочкой. Дает маслу стечь, слегка промокает его бумажной салфеткой. Дает ему немного остыть, чтобы яичная масса при контакте с ним мгновенно не загустела. Затем вливает яйца в картофель и слегка его приминает, чтобы он пропитался жидкостью. Выкладывает все на сковородку к луку. Когда края запекаются, он переворачивает тортилью с помощью тарелки. Критический момент. Нужно хорошо посолить. И все, можно подавать.
Антония нарезает тортилью, сердцевина слегка растекается жидким золотом. Пробует.
– На вкус как картон, – говорит она с набитым ртом.
– Да пошла ты, Скотт.
На самом деле, это лучшая картофельная тортилья, которую Антонии доводилось есть за всю свою жизнь. Просто она об этом не знает из-за своей аносмии. Зато Джон это знает и потому уплетает за двоих. Он съедает три четверти, добирая хлебом растекшуюся начинку. Они оба стоят на кухне и по очереди отщипывают по кусочку: сесть-то некуда. После тортильи – кофе из капсул Nespresso.
Из кухни они перебираются в гостиную и садятся на пол. Сквозь окошко просачивается дневное солнце. И в луче света танцуют миллионы пылинок.
– У тебя на редкость уютный дом, – говорит Джон, показывая на голые стены и пустое пространство вокруг.
– Когда это случилось с Маркосом, я решила от всего избавиться, – чуть слышно отвечает Антония. – Оставила только самое необходимое.
Она сейчас кажется еще более хрупкой и уязвимой, чем обычно.
– Вы с ним были очень близки.
– Мы и сейчас с ним близки. Маркос – он особенный. Он скульптор. И знаешь, он такой ласковый, такой милый…
– Как вы познакомились?
– В университете. Я училась на филологическом факультете. А он на факультете изящных искусств. Мы встретились на дне рождения одной общей подруги. Мы с ним тогда разговорились и так с тех пор и не можем наговориться. Через неделю я переехала к нему жить.
– Ты говорила мне, что это здание принадлежит ему?
– Оно досталось ему в наследство. Благодаря доходу от этого здания он мог посвящать себя исключительно творчеству. У него уже было несколько выставок в художественных галереях. Его карьера как раз начала идти в гору, когда…
Она не заканчивает фразу. Джон обводит жестом гостиную.
– Почему ты решила все убрать?
Антония пожимает плечами.
– Мой мозг… он не совсем обычный. Я могу делать то, чего не могут другие.
– Это я уже понял, – говорит Джон, отхлебывая кофе. – А что например?
– Я могу сказать тебе с ходу, в какой день недели ты родился…
– Четырнадцатое апреля 1974 года.
– Воскресенье. И если я что-то читаю, то сразу запоминаю наизусть.
– Посмотрим, – бросает ей вызов Джон, доставая из кармана упаковку жвачки и кладя ее на колени.
Антония смотрит на упаковку скептически.
– Я вообще-то не цирковая мартышка.
– Ну ладно тебе, я же прошу. И мы тут одни.
Антония переворачивает упаковку, читает состав и переворачивает снова:
– Подсластители (сорбит, изомальт, мальтитовый сироп, мальтит, аспартам, ацесульфам К), резиновая основа, наполнитель (E170), ароматизаторы, стабилизатор (E422), загуститель (E414), эмульгаторы (E472a, лецитин подсолнечника), красители (E171, E133), глазирующий агент (E903), антиоксидант (E321).
– Ух ты! Так ведь ты могла бы на уличных представлениях целое состояние сколотить.
– Ах, да, и не забудь: при чрезмерном употреблении может оказывать слабительное действие.
– Ну вообще чудесно.
– Ты ешь слишком много красного мяса.
– А что, мясо бывает каким-то другим? И вообще, я так и не понял, какое все это имеет отношение к тому, что у тебя в квартире нет мебели?
– Большинство людей имеют способность забывать, и эмоции от пережитого со временем притупляются. Моя же память практически совершенна. И любое тяжелое воспоминание может без конца причинять мне сильную боль. Поэтому у меня больше нет ничего, что напоминало бы мне о Маркосе.
– Кроме самого Маркоса, – как бы невзначай говорит Джон.
– Все ночи я провожу в его палате. Мне так чуть-чуть легче. Но днем я отхожу от его постели. Я прихожу сюда и занимаюсь… своими делами. Пытаюсь держаться, как могу.
– И так было всегда? Я имею в виду твою память.
– Нет, – отвечает Антония после паузы. – Не всегда.