Хуан Габриэль Васкес – Имена Фелисы (страница 5)

Но Пабло все это не показалось серьезной причиной, чтобы пропустить празднование Нового года. В любом случае, Фелиса за все сокровища мира не отказалась бы пойти на вечеринку. Хотя их пригласил художник Луис Кабальеро[21], встреча была назначена в квартире другого живописца, Сатурнино Рамиреса[22]. Фелиса надела сапоги до колен и шерстяное платье ярко-зеленого цвета, придававшее ее лицу необычайную живость. Она пребывала в возбуждении, предвкушая веселье. Когда дверь открылась, стал слышен шум, сотрясавший стены дома; праздник изливался из окон наружу, во двор; и на порог этого мира, полного грохота музыки, включенной на всю катушку, и запаха разгоряченных человеческих тел, вступили Пабло и Фелиса, уверенные в том, что похороны скончавшегося от естественных причин тысяча девятьсот восемьдесят первого года в компании друзей – это лучшее, что можно сделать, неким образом развязаться с прошлой жизнью. Фелиса всегда ощущала себя как рыба в воде в обществе приятелей-художников; здесь, как прежде в Боготе, ее вновь окружали собратья по ремеслу и их работы – угольные наброски торсов, написанные Луисом так, словно он обучался в мастерской Микеланджело, или бильярдные залы Сатурнино, с их игроками в темных очках и пиджаках из сукна, выглядевшего более настоящим, чем сукно в жизни. Уже одного этого было достаточно, чтобы принять приглашение: Фелиса вернулась в свое племя, снова стала частью разорванного круга. В этих тесных комнатах, бок о бок с тремя десятками незнакомцев со всего мира и горсткой соотечественников-колумбийцев, Пабло и Фелиса вдруг ощутили себя желанными гостями и осознали, что подобного с ними уже давно не случалось.

Кто-то обнаружил в шкафу коллекцию шляп, и все принарядились; ночью начали меняться головными уборами, передавая их от одного к другому, – котелки, словно с полотен Магритта, федоры, которые так понравились Пабло, и даже одна изрядно залоснившаяся от носки тирольская шляпа с пером. Пили дешевое вино, закусывали плохо пропеченными пирожками и поставили пластинку с сальсой – должно быть, на ней имелась царапина, потому что игла всякий раз соскакивала в начало, когда Рубен Бладес[23] пел «Это слово “прощай”». Потом опять ели плохо пропеченные пирожки, опять пили дешевое вино и говорили, как всегда происходит при встрече латиноамериканцев, о проблемах Латинской Америки: о диктатурах в Уругвае и в Боливии, о погибших в Сальвадоре, о погибших в Чили, о погибших в Аргентине; говорили о Военной Хунте и о Леопольдо Галтиери[24]; говорили и о Колумбии, но все проявили такт, и никто не стал бесцеремонно расспрашивать Фелису о том, что с ней в действительности произошло, и как, и кто, и когда, и где…

После полуночи, после тостов и поцелуев, Фелиса почувствовала усталость и захотела уйти.

– Мы еще успеваем на метро, – сказала она Пабло. Но Луис Кабальеро стал настаивать – останьтесь еще немного, мы так давно не виделись, слушай, мы же все-таки в Париже, – и Фелиса позволила себе поддаться ласковому отношению окружающих, ощущению близости и солидарности, впечатлению, что она не одинока в этом мире.

– Но только на минутку, – согласилась она.

Два часа спустя, с пересохшей от дыма и алкоголя глоткой, Пабло и Фелиса решили вернуться на Рю-де-Бьевр. Остальные, по всей видимости, собирались праздновать до рассвета и уехать после шести утра, но Фелисе было не под силу так долго ждать.

Они вышли в ночь, казавшуюся темнее, чем обычно. Холод моментально плотной перчаткой стянул их лица; они зашагали в сторону Бастилии с твердым намерением хоть раз позволить себе роскошь добраться домой на такси, поскольку метро уже закрылось. Но улицы были пустынны: ни такси, ни автобуса, ни единого милосердного водителя, кому можно было умоляющим жестом показать большой палец. Парижане улеглись спать, рестораны закрылись, и даже бездомному нищему не пришло бы в голову наиглупейшим образом остаться на улице, если он мог прекрасно устроиться в вестибюле метро. Площадь Леон Блюм показалась им бескрайней, а улица Рокетт – нескончаемой; но это не шло ни в какое сравнение с тем временем, которое понадобилось, чтобы обойти площадь Бастилии; они тащились, прижавшись друг к другу, чтобы защититься от ледяной сырости, пробиравшей до костей на этих открытых просторах, с отчаянием прикидывая, где находится нужна им улица, до которой еще оставалось шагать и шагать целую вечность по безлюдным мостовым. Когда они перешли реку по мосту Сюлли, где фонари напоминали дрожащие шары, сотканные туманом на фоне черного неба, Фелиса закашлялась – раз, другой, а затем, уже на подходе к Рю-де-Бьевр, после двухчасового ночного марш-броска, когда они открывали дверь своего дома с таким нетерпением, будто вернулись из сибирских степей, Фелиса всем телом навалилась на руку Пабло, словно не могла выдержать собственного веса; в тот момент он подумал, что если кому-то из них суждено впоследствии заболеть, то они с научной достоверностью сумеют определить, когда все началось, в каком именно месте холод завладел их телом.

Фелиса так и не поняла, зачем понадобилось ехать на Монмартр – он находился очень далеко, – но им даже в голову не пришло ослушаться указаний. Утром пятого января, в первый вторник месяца, они сели в метро; учреждение нашлось без труда: безвкусная холодная контора на задворках впечатляющего здания мэрии округа. Фелиса подняла глаза к небу и указала на голубую заплатку на фоне серых шерстяных облаков:

– На минутку стало красиво, – заявила она, – а нам приходится таскаться по инстанциям. Спорим, там даже окон нет.

Она оказалась права: подвальное помещение заливал свет неоновых трубок, в котором под глазами Фелисы сразу же обозначились темные, как маслины, круги; такие же синие тени красовались и на лицах унылых чиновников, маявшихся за столами в клетушках, разделенных алюминиевыми перегородками. Через десять минут Фелису вызвали, но Пабло не сразу это понял, потому что во французском исполнении явно слышался другой гласный: «Бурстан», произнес голос, или «Бирстан», или нечто среднее. Наконец они уселись, положив пальто на колени, перед чиновницей – будто два школьника-разгильдяя в ожидании взбучки. Дама перед ними была слишком накрашена, ее волосы казались слишком кудрявыми, а блузка – слишком зеленой; не глядя на них, не замечая их присутствия, она что-то писала на желтом листе бумаги; затем поздоровалась и протянула раскрытую ладонь (Пабло чуть не пожал ей руку, думая, что это приветствие, но тут же понял, что дама вовсе не имела в виду рукопожатие, а хотела получить бумаги). Чиновница пролистала содержимое папки: фотографии, вырезки из газет на непонятном языке; на одной из работ Фелисы она задержалась и задала единственный вопрос, на который у них не нашлось ответа:

– А это еще что такое?

Смотрела она на фотографии скульптуры «Дань памяти Ганди»: пятитонный монумент высотой с дом был создан по официальному заказу из трех кусков стали, некогда служивших рамой гигантского тягача или бульдозера. Вытянутая абстрактная фигура словно указывает на небо в прогулочной зоне около Седьмой улицы, в северной части Боготы, в нескольких кварталах от воинских казарм; темно-зеленая гора на заднем плане напоминает театральный занавес.

– Что это? – переспросила Фелиса. – Это Ганди, сеньора. Но в профиль.

Пабло дал ей пинка под столом, отчего пальто чуть не съехали на пол. Чиновница посмотрела на Ганди, потом на Фелису, нахмурилась и вновь расслабилась, будто поняла для себя нечто новое; затем перевернула страницу, закрыла папку и встала, не потрудившись дать хоть какие-нибудь объяснения. Пабло и Фелиса увидели, как она скрылась за перегородкой в отсеке какого-то коллеги, и Пабло с трудом подавил порыв вскочить на ноги и проследить за ней взглядом, проследить за навязчиво-зеленым пятном ее блузки, чтобы ни на секунду не упустить из виду бесценные документы. Через несколько минут дама вернулась с двумя папками – оригиналами и свежими копиями. Из чистого любопытства Фелиса дотронулась до новых бумаг: они все еще хранили тепло. Чиновница поставила печать на какой-то формуляр и возвестила:

– Сеньор, сеньора, это все. Возвращайтесь в пятницу.

Выйдя из конторы, Фелиса предложила:

– Мне хочется пройтись. Давай вернемся пешком, нам всю дорогу под гору.

По улице Мон-Сени они дошли до улицы Маркаде и по ней спустились до того места, где тротуар круто изгибается и превращается – для удобства пешеходов – в вереницу лестниц с высокими ступенями. Пабло украдкой поглядывал на Фелису: она подчеркнуто аккуратно ставила ногу, держась правой рукой за металлические перила: явно осторожничала, чтобы не подвели лодыжки, и на каждой площадке останавливалась и задирала голову, давая глазам отдохнуть хоть на чем-то, отличном от следующей ступеньки; и тогда перед ее взглядом тканым ковром черепичных крыш расстилался Париж. По пути они сделали крюк к кладбищу Сен-Венсан – Фелисе захотелось увидеть одну скульптуру.

– Она была здесь, точно была, – говорила Фелиса. – Я сто раз ходила сюда, пока училась в Академии. Ходила, рисовала ее, потом опять возвращалась.

И когда наконец они нашли эту статую, Пабло понял, чем она заворожила Фелису. Это был ангел, он вел за руку женщину или просто указывал ей путь, а она легко опиралась на него, чтобы не упасть: романтичная и чарующая скульптура в глазах девушки двадцати трех лет от роду, какой была Фелиса, впервые приехавшая в Париж. Пабло думал об этом, когда она спросила, пойдут ли они сразу домой, и тут же, не дожидаясь ответа, улыбнулась этой своей новой легкой улыбкой, дотронулась пальцами до его руки, как та женщина с ангелом, и произнесла: