Хуан Габриэль Васкес – Имена Фелисы (страница 4)
– Я уже не понимаю, кого считать друзьями, – делилась она. – Уже не понимаю, кто из них настоящий, а кто нет. С некоторыми я виделась, другие здороваются со мной как ни в чем не бывало и говорят, что встретимся на днях, что нужно же что-то делать. А потом о них ни слуху, ни духу. Словно я какая-то зачумленная, клянусь, они будто боятся меня! Порой еще проявляются те, кто сам бедствует, и я все понимаю, но те, кто мог бы помочь… Я знаю людей, живущих в «
Кармела и Хосе Хатем – пара колумбийцев, с самого начала предложивших свою помощь; они пригласили Фелису к себе – в квартиру рядом с Эйфелевой башней, чтобы обсудить, что можно сделать, но у нее случились какие-то неприятности, и она не смогла прийти вовремя.
– Второго шанса мне не дали, – рассказывала она. – Как будто наказали. Даже смешно.
Пабло знал, о ком шла речь и почему они оказались в Париже: какая-то партизанская группировка начала им угрожать, даже имела место попытка похищения, по крайней мере, ходили именно такие слухи.
– И ты больше с ними не общалась? – поинтересовался он.
– Звонила, но меня отшили, – ответила Фелиса. – Дескать, они заняты, собираются в путешествие. Да ладно, Пабло, пусть подавятся. Своим дерьмом пусть и подавятся. Я не смогла прийти на встречу, я извинилась, не знаю, что им еще нужно. У меня и без них есть о чем подумать. – Она сделала паузу и продолжила: – В любом случае, здесь, в Париже, много народу. Это лишь вопрос времени, пусть все немного уляжется. – Последовала еще одна пауза. И потом: – И вот ты тут, со мной. Не думаю, что ты заслужил такое…
Фелиса еще не раз это повторяла: ее беспокоила карьера Пабло, те проекты, которые ему пришлось отложить на неопределенный срок, чтобы приехать к ней, в эту вынужденную и непредвиденную ссылку. Он уже многие годы вполне благополучно подвизался в должности консультанта Министерства сельского хозяйства по вопросам охраны окружающей среды – этой темой он занимался всю жизнь.
– За меня не переживай, – сказал он Фелисе. – Я и в Париже работу найду. Я здесь учился, получал диплом. Кроме того, есть задумка книги. Без дела не останусь.
История сельского хозяйства Колумбии и окружающая среда – вот какую книгу собирался писать Пабло в Париже; тем временем он возобновлял былые университетские связи и искал работу, чтобы устроиться в новых обстоятельствах. Фелиса между тем могла бы вернуться к своим прерванным занятиям – серии цветных скульптур; они были уже близки к завершению, когда ей пришлось покинуть дом, мастерскую, всю свою жизнь в Колумбии. Изгнанница: это слово никогда не нравилось Фелисе, но пришлось согласиться, что оно подходило ей, как ни одно другое:
– Пойми одну вещь, – сказал он. – Изгнанники – мы оба. Мы здесь оказались, здесь и останемся. Ты станешь делать свою работу, а я – свою. Эта штука так и будет продолжаться.
Эта штука: жизнь, их общая жизнь. Жизнь не стоит на месте.
– А на что мы будем существовать? – спросила Фелиса.
– У меня есть немного денег, – ответил он. – Я продал машину, много работал.
И это было правдой: некая канадская фирма собиралась финансировать одно весьма амбициозное исследование; Пабло привез с собой в Париж карты и архивы, нужные для продолжения работы.
– Точнее говоря, нам хватит на год. А когда подоспеет твоя стипендия, нам будет полегче.
–
– Подоспеет, – заявил Пабло. – У меня нет ни малейших сомнений.
Этот разговор состоялся за пару дней до Нового года. Они вышли из дому по направлению к реке, чтобы погулять по набережной Турнель и полистать на развалах старые книги; однако не успели они еще подойти к первой букинистической лавке – она зазывала вывеской с огромным зеленым разинутым ртом, где вместо зубов сверкали белые карманные издания, – Фелиса вытянула руку вперед и произнесла:
– Я хочу как-нибудь туда прийти, и чтобы ты был рядом. – Она указывала на мыс острова, где высился мемориал Жертвам депортации[18]. Пабло предложил сходить туда сразу, раз уж они в двух шагах, но Фелиса сказала: – Не сейчас, в другой раз. Но ты должен пойти со мной.
Пабло кивнул: наверняка у нее были свои резоны. Он никогда не забывал, что Фелиса – боготинка до мозга костей, предпочитающая кофе с молоком, как принято в колумбийской столице, – родилась в семье польских евреев, по которым двадцатый век прошелся с неумолимой беспощадностью дорожного катка. Пабло не возражал – в другой так в другой, когда пожелает; они пошли дальше, заглянули в сквер, где с деревьев уже облетела листва, миновали витрины книжного магазина «Шекспир и компания»[19], не отваживаясь зайти, а потом свернули на бульвар Сен-Мишель вдаль от реки, в поисках местечка, где бы не дул такой пронизывающий ветер.
Внезапно они оказались в толпе; двигаться в гуще человеческих тел стало так же трудно, как переходить вброд вздувшуюся от паводка реку. Разговор перескочил на будущую стипендию: уже была назначена дата для подачи документов; требовалось еще дополнить портфолио и предъявить все в нескольких учреждениях. Фелиса спросила, привез ли Пабло из Колумбии фотографии ее работ.
– Все привез, – ответил он. – И не только фотографии. Взял с собой вырезки из газет, можно сделать целый альбом.
На подходе к бульвару Сен-Жермен Фелиса крепко вцепилась в него – не просто взяла под руку, а с силой схватилась за рукав. Позже Пабло решит, будто ей повезло, что она на него опиралась: они как раз перешли дорогу и оказались на углу у музея Клюни[20], когда Фелиса вдруг споткнулась и рухнула бы ничком на тротуар, если бы Пабло ее вовремя не удержал. Рывок был так силен, что в пальто что-то затрещало, будто лопнул шов, а какая-то седовласая дама остановилась и спросила, все ли в порядке.
– Черт, чуть не убилась! – воскликнула Фелиса. – На этих каблуках вообще невозможно ходить.
Той ночью, обнимая Фелису среди скомканных одеял, Пабло внезапно сказал:
– Но ведь проблема не в каблуках.
И правда: раньше Фелиса проходила многие километры в этих же самых туфлях; да, каблуки были высокими, но квадратной формы и очень устойчивыми, и никогда никаких проблем не возникало. Лежа рядом и положив голову ему на плечо, Фелиса притворилась спящей, словно не услышала. Пабло бездумно смотрел на гипсовую лепнину на высоком потолке, едва различимую в темноте, как вдруг Фелиса заговорила. Не шевелясь и не меняя позы, чтобы увидеть его глаза, едва слышным голосом, почти шепотом, она рассказала, что за последние дни подобная история приключалась еще два раза: она дважды спотыкалась, но, поскольку ей не за кого было держаться, она оба раза падала, и одно из падений закончилось ссадиной на колене.
– Выглядело драматичней, чем было на самом деле, – сказала Фелиса.
Она поделилась этим с Пайей, и обе сошлись на том, что виной тому, скорее всего, крайнее утомление, в котором Фелиса пребывала еще со времен своей жизни в Мексике, и даже еще раньше, с самой Колумбии.
– Это ерунда, – промолвила Фелиса. – Но лучше, чтобы ты знал. Точнее, сама не понимаю, зачем тебе об этом рассказываю. Теперь ты начнешь волноваться, а это ведь сущая ерунда. Я просто устала, вся эта история мне чертовски тяжело далась, но вообще-то оно того не стоит. – Она словно оправдывалась, хотя никто ее ни в чем не винил. – Теперь выходит, будто я не имею права подвернуть лодыжку!
Внезапно Пабло осенило:
– Ты поэтому не смогла прийти на встречу? – спросил он.
– Что?
– На встречу к Хатемам. Поэтому не пришла?
– А, – отозвалась Фелиса, – ну да, раз ты сам догадался. Но сейчас это уже неважно.
Именно тогда Пабло впервые подумал, что Фелиса не говорит ему всей правды. Нет, конечно, и лодыжка иногда подворачивается или дает слабину, и каблуки порой ломаются или застревают между камнями мостовой, но дело может быть и совсем в другом. Тогда он ничего не сказал, но оба знали, что столько лет работы с металлом – обломками битых машин, оставшимися после стройки железяками – в конце концов испортили ей легкие: долгие годы она вдыхала дым от сварки, слишком близко склонившись к горелке и закрыв лицо лишь маской с прямоугольным окошком, – подобным образом принято изображать инопланетян. Нужно было защитить глаза от невыносимого свечения пламени, но огромная маска не прилегала ни к носу, ни ко рту, потому что двадцать лет назад Фелиса еще не задумывалась об опасности излучения и ядовитых испарений. Когда она начала пользоваться сварочным шлемом? Они купили его во время первой поездки в Соединенные Штаты, когда только-только стали жить вместе. Шлем придавал Фелисе устрашающий вид – то ли заблудившийся на полях Фландрии солдат Первой мировой, то ли наемник из фантастической киноленты. Иногда она им пренебрегала, в отчаянии срывала с лица, говорила, что так ей не увидеть всех деталей скульптуры, и тогда Пабло силком заставлял ее вновь надеть шлем. Со временем Фелиса смирилась с необходимостью его носить, но, когда она внезапно начинала задыхаться, то возлагала вину на бесчисленное количество выкуренных сигарет в те годы, когда она предавалась этому пороку, или же, если возвращалась домой из какой-нибудь поездки, находила оправдание в том, что Богота находится на высоте в две тысячи шестьсот метров. В Париже, расположенном почти на уровне моря, без сомнения, больше кислорода; однако теперь наступила зима, слишком холодный воздух раздражает слизистые, запечатывает бронхи, глаза все время слезятся, даже поры на коже протестуют против мороза – чистая физиология!