ХС Долорес – Взаимность (страница 3)

– Отделить свой голос от остальных.

Я судорожно сглатываю.

– Хотелось бы верить, что это так.

Хотелось бы, чтобы ты в это поверила.

К большому сожалению, по выражению лица Оушен невозможно понять, о чем она думает, но затем…

– Поппи, у тебя есть еще какие-то рисунки?

Недавно «Нью-Йорк Таймс» сравнил «Арс Астум» с Музеем современного искусства, и теперь, когда я воочию вижу глянцевые бетонные полы, мансардные окна и открытую планировку, понимаю почему.

Сейчас место на стенах пустует – как всегда в перерывах между выставками, – и мысль о том, что его могут занять мои работы, бодрит так, как не сможет ни один «Ред Булл».

– Сюда, Поппи. – Пока Оушен ведет меня по широким коридорам, несколько ассистентов настойчиво пытаются привлечь ее внимание.

– Я сейчас с художником, – отмахивается она.

Никто из них особо с ней не спорит – наверное, привыкли, что начальница подбирает художников с улицы и притаскивает в галерею, будто камни с тротуара, которые она огранит и превратит в драгоценности.

Что ж, меня она не предложила огранить.

Пока.

Может, Оушен и верит в то, что Вселенная посылает ей талантливых художников через скамейки в парке и бары с органическими соками, но она вовсе не глупа. Недаром каждый художник, чье имя когда-либо появлялось на табличке у входной двери, добивался невероятного успеха во всем мире.

У Оушен настоящий нюх на талант, и, возможно, портрет, написанный акварелью в баре органических соков, и привлек ее внимание, но сейчас она желает посмотреть все.

Мое портфолио, которое я сейчас одной рукой прижимаю к себе.

– Присаживайся где понравится.

Не уверена, что для этого подходит плетеная циновка ручной работы для медитации, занимающая большую часть пола, или сваленные в кучу в углу кресла-мешки, но когда Оушен направляется именно к ним, мне ничего не остается, как последовать за ней.

С потолка свисают длинные извилистые стебли лианы, диффузор на подоконнике распыляет лавандовое масло, а книжный шкаф, одиноко стоящий в углу, под завязку забит книгами.

Пока Оушен в чайном уголке колдует над причудливым медным чайничком, я пробегаюсь взглядом по названиям на корешках: «Руководство по развитию экстрасенсорных способностей: Открой свой Третий глаз», «Семь чакр: путеводитель по ауре и энергетическим центрам», «Руководство по воплощению жизни вашей мечты», «Пять шагов к гармонии: настрой свои земные вибрации».

– Вот, держи, – Оушен протягивает мне маленькую фарфоровую чашечку, из которой поднимается пар. Я вдыхаю его, чувствуя аромат свежескошенной травы. – Мой собственный сбор. Гречиха и корень солодки.

Даже не знаю, можно ли придумать что-то худшее для моего пустого бунтующего желудка, чем гречиха и корень солодки, но я принимаю чашку с благодарностью, словно Оушен подарила мне стодолларовую купюру.

Оушен усаживается напротив меня в кресло-мешок и скрещивает ноги по-турецки.

– Я несколько лет совершенствовала этот рецепт, но его истоки – в трех самых просветляющих неделях в моей жизни, которые я провела…

В горах Тибета восемь лет назад.

Я уже знаю.

Я прочла об этом в ее старом блоге, который давно не обновлялся. Если верить ему, это путешествие стало для Оушен началом духовного пути. Вернувшись в Штаты, она бросила колледж и вложила весь свой трастовый фонд в «Арс Аструм».

– Тебе нравится? – спрашивает она, покосившись на мою чашку.

– Ах… – Я делаю глоток, едва не подавившись гречкой, которая царапает горло, как наждачная бумага.

Ужасно.

– …очень вкусно.

– Приятно слышать! – просияв, произносит она и следующие пять минут рассказывает обо всех испытаниях и невзгодах на ее Великом чайном пути, а я в это же самое время пытаюсь совладать со своей нервозностью.

Поверить не могу, что это сработало.

Я в самом деле здесь.

И если бы я не пребывала до сих пор в шоковом состоянии, наверное, очень сильно обеспокоилась бы при мысли о том, что от какого-то зеленого сока по завышенной цене официально для меня больше толка, чем от четырех лет обучения в художественной школе, потом изнурительной практики в Смитсоновском институте и даже от еще более изнурительной подработки на минимальной ставке в художественной галерее вниз по этой улице.

– Итак.– Оушен прочищает горло, отставляет пустую чашку в сторону и берет в руки мое портфолио.– Не помню, когда в последний раз видела портфолио на бумаге,– замечает она, раскрывая папку.– Мне кажется, сайт на Squarespaces[2] сейчас есть у всех.

– Ну, я долго думала об этом. Но решила, что ничто не сравнится с…

– … с тем, чтобы держать в руках бумагу с настоящими красками, – заканчивает она, с одобрением взглянув на меня. – Я тоже так думаю.

Значит, тот факт, что я не могу себе позволить подписку на Squarespaces, сыграл мне на руку.

Оушен молча листает мое портфолио.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ерзать на месте, не зная, как истолковать ее молчание.

Мне бы очень хотелось по выражению ее лица понять, что она думает, но оно совершенно бесстрастно, и со своего места я даже не вижу, какую работу она рассматривает именно в этот момент.

Если бы ей на самом деле не понравилось, она бы уже остановилась… ведь так?

– Ты когда-нибудь выставляла свои работы? – наконец спрашивает она, не отрываясь от портфолио.

– Несколько раз. На групповых выставках в Пратте и в небольших галереях здесь, в Челси… Но персональной у меня еще не было, – отвечаю и, слегка нервничая, добавляю: – Но я продала все свои работы, которые выставлялись.

Правда, большинство из них стоило не больше сотни баксов.

Даже все рисунки зерен, которые я сделала для той кофейни в Бронксе.

Она одобрительно хмыкает и перелистывает страницу.

– А эту серию?

– Нет,– честно отвечаю я.– Эта серия… Я очень долго над ней работала.– Нервно прочищаю горло.– Как вы видите, она выполнена в смешанной технике, я назвала ее «Во тьму». Это исследование тьмы…– во мне,– в людях. В целом человеческой природы. Всех наших темных, неприглядных сторон, которые нам не хотелось бы выставлять напоказ… – Я тереблю край блузки.

– И что же привлекло тебя в этой теме?

– Знаете, у каждого человека есть темная сторона, – объясняю я. – У кого-то больше, у кого-то меньше, но никто не хочет в этом признаваться. Мы надеваем маску и делаем вид, что тьмы не существует.

Оушен снова одобрительно кивает.

– Так значит, эта серия призвана вытащить тьму на свет?

– И да и нет. Вытащить тьму на свет подразумевает избавиться от нее. Моя работа скорее о том, чтобы…– Делаю паузу, пытаясь подобрать подходящее объяснение. Я репетировала эту речь сотни раз.– Чтобы погрузить зрителя во тьму.– Делаю вдох поглубже.– Принять нашу…– мою,– внутреннюю тьму.

– Понятно… – Женщина снова замолкает, и я начинаю переживать, что смертельно ей наскучила, но вдруг она откашливается. – Поппи, буду с тобой откровенна. – Желудок болезненно сжимается. – Эта серия… – Она переворачивает страницу, и я готовлюсь к сокрушительному удару. – Это что-то невероятное.

Сердце замирает.

Что?

– Что? – скорее выдох, чем слово.

Оушен кивает.

– Говорю совершенно искренне. Я хочу сказать, ты не первый художник, который пытается исследовать внутреннюю тьму и глубокую душевную травму через живопись, но здесь, по крайней мере, эта тьма настоящая.– Она наклоняет папку, и я могу увидеть часть рисунка, который она рассматривает.

Сильно затененный рисунок карандашом, который должен отсылать к старым фильмам в жанре нуар. Ракурс – как будто с высоты – на тротуар, где распласталось мертвое тело, истекающее кровью.

– Это суровый реализм.

Оушен перелистывает на сюрреалистическую картину маслом, где я тону в бассейне.

А следом – на более абстрактную, на которой изображены неясные очертания бесформенной фигуры, и девушки, лежащей без сознания на полу. Изо рта у нее стекает, словно кровь, апельсиновый сок.