ХС Долорес – Взаимность (страница 2)

Я заставляю себя продолжать смешивать краски, как будто пришла сюда исключительно ради этого, а она идет к стойке, позвякивая браслетами на запястьях.

– Оушен, вам как всегда? – спрашивает барменша.

– Да, пожалуйста, – отвечает она, и даже ее голос звучит звонко. Как ветряные колокольчики. – Вишневый, средний…

…смузи-эликсир с добавлением коллагена, питахайи и экстракта мукуны.

За эти подробности я тоже должна благодарить ее соцсети. От кофеина она отказалась, но раз в неделю, по вторникам, перед тем как отправиться в галерею, балует себя бодрящим эликсиром.

Это единственное время в распорядке ее дня – да и в ее жизни, – когда она не окружена ассистентами, коллекционерами живописи, кураторами, директорами и художниками, жаждущими обратить на себя ее внимание.

А сейчас это моя единственная возможность обратить ее внимание на себя.

Расскажи я кому-то, кроме Луэнн, что выслеживаю владелицу художественной галереи и даю взятки за то, чтобы узнать ее расписание – и все ради того, чтобы подстроить якобы «случайную» встречу в ее любимом баре в Верхнем Ист-Сайде, – меня бы точно упекли в психушку.

Но подоплека этого решения – не иллюзии, а холодный расчет.

И жуткое отчаяние.

В галерее Оушен лист ожидания только на собеседование с одним из ее арт-директоров расписан на три года вперед, а затем – если им понравишься,– придется еще год ждать, чтобы встретиться с самой Оушен, которая редко дает добро зашедшим так далеко.

А все потому, что женщина не любит проводить собеседования с художниками, у которых портфолио тщательны подобраны и ответы заранее подготовлены.

Ей нравится их открывать.

Она случайно наткнулась на Нико Костаса, который торговал своими скульптурами на ремесленной ярмарке. Она увидела в парке расписанную Азией Бауэр скамейку. Она нашла картины Джексона Валентайна на стенах маленькой кофейни в Квинсе. Их продавали по десять баксов за штуку.

И все трое – да, по сути, все художники, которых Оушен представила в «Арс Аструм», стали известны во всем мире. Продали свои работы коллекционерам Парижа и Лондона. Расписали Таймс-Сквер, заработав сотни тысяч долларов. Получили протекцию скандинавских миллионеров, которые желали заполучить собственных художников в штат.

«Я прошу свыше прислать мне единственный и неповторимый талант, и матушка Земля посылает мне знаки»,– так, по крайней мере, заявила Оушен в своем последнем интервью «АртНьюс».

Не могу говорить за матушку Землю, но, если Оушен Уинтон нужен знак, я с большим удовольствием его подам.

– Минутку, и ваш напиток будет готов, Оушен.

Я слышу рокот миксера и тихую поступь ее шагов. Дрожащей рукой смешиваю краски.

Заметила ли она меня?

Осторожно бросаю на нее взгляд, но Оушен рассматривает баннер на доске объявлений.

Она должна меня заметить. Кроме меня, здесь больше никого нет.

Набираю побольше воздуха в грудь и стараюсь унять дрожь в руках. Блендер вырубается.

Может, она и не подойдет. Может, я не похожа на знак, посланный свыше. Возможно, у меня вид претенциозной выскочки, которая просиживает в баре, где подают соки. Возможно…

– Какая интересная у тебя манера письма.

Я вздрагиваю, едва не пролив на свой рисунок зеленый сок за пятнадцать долларов.

– Прошу прощения, не хотела тебя напугать, – говорит Оушен, поднимая вверх тонкие бледные руки. – Но я еще возле барной стойки обратила внимание на то, как ты рисуешь, и не смогла сдержать любопытства. Я, можно сказать, тоже немного художник. – Взгляд ее зеленых глаз опускается вниз на скетчбук. – Можно мне?..

– Э-э-э… – За последний месяц я сотни раз представляла именно такой сценарий нашей встречи, и все же… в мозгу у меня будто произошло короткое замыкание. И я разучилась складывать слова в предложения.

Однако, кажется, Оушен приняла мое молчание за смущение.

– Ах да, конечно, я не хотела тебя беспокоить. – Она пятится назад. – Что ж, не буду тебе мешать…

– Нет! – вырывается у меня резче, чем мне хотелось бы, а она удивленно округляет глаза.

Вот же черт.

Сбавь обороты.

Прочищаю горло.

– Вообще-то, нет. Вы мне нисколько не мешаете. Вот, можете посмотреть. Я Поппи. – Протягиваю ей скетчбук, и Оушен, поблагодарив, забирает его. – Правда, ничего особенного. Просто набросок.

Что на моем языке означает «долгие часы кропотливой работы».

– Прекрасная работа, – спустя мгновение произносит она. – Честно говоря, акварель – моя слабость.

О, я это знаю.

Вы упоминали об этом три года назад в интервью одному интернет-порталу.

– А ты используешь технику «мокрым-по-мокрому», – бормочет Оушен, и я не уверена, со мной она говорит или сама с собой, но затем вижу ее вопросительный взгляд.

– Да, точно, – киваю.

– Большинство художников-акварелистов предпочитают «мокрым-по-сухому». Она проще. Получается точнее. – Она не сводит взгляда с рисунка, и я бы все отдала за возможность прочесть ее мысли. – Техника «мокрым-по-мокрому» гораздо сложнее, особенно для такого портрета.

– Так и есть, – соглашаюсь я. – Но так границы выходят мягче и градиент лучше.

Она кивает со знанием дела и вдруг спрашивает:

– Пратт?[1]

Я искренне изумляюсь, широко распахнув глаза:

– Да. Как вы узнали?

Женщина улыбается мне так, будто тоже ожидала этого вопроса.

– Потому что это их стиль. Всех студентов Пратта обучают такой технике. И это одна из многочисленных моих претензий к системе художественного образования. Потому что, помимо обучения, они еще внушают вам, что существует «правильный» и «неправильный» способ творчества. «Лучшая техника». Не сосчитать, сколько раз я видела, как подобный подход истреблял на корню индивидуальность художника.

Вот дерьмо.

Выходит… я ее не впечатлила, если она посчитала, что художественная школа погубила мою индивидуальность.

– Надеюсь, я тебя не обидела. Это только мое мнение, – добавляет Оушен. – Это же очевидно – когда, как я, столько времени вращаешься в мире искусства, постоянно такое видишь. Художники загоняются в рамки, из которых выйти уже не могут.

И я вижу это – как в ее глазах гаснет искра интереса, с которым она смотрела на мою акварель.

Желудок болезненно сжимается.

Сейчас она спишет меня со счетов, как очередного выпускника художественной школы, которого загнали в рамки.

– Я с вами согласна, – выпаливаю я.

Ее брови ползут вверх.

– Вот как?

Я колеблюсь, лихорадочно подбирая подходящий ответ. Можно было бы соврать – сказать, что считаю обучение в Пратте пустой тратой времени, и что я больше бы узнала про искусство, просто путешествуя по горам Вильгельмины.

Я могла бы настоять на своем – сказать, что ни на секунду не пожалела о времени, которое потратила на Пратт, – и надеяться, что хотя бы моя уверенность ее впечатлит.

Или могу просто сказать честно.

– С одной стороны, это бесценный опыт. Я должна сказать Пратту спасибо за полученные технические навыки и постоянную работу на пределе своих творческих возможностей. – Я нервно тереблю кисть. – Но в то же время мне было там невыносимо тесно. И я с трудом могла отделить свой голос от голосов других людей.

Она сверлит меня взглядом зеленых глаз.

– И у тебя получилось?

– Получилось – что?