Хорхе Борхес – Собрание Сочинений. Том 4. Произведения 1980-1986 годов. (страница 50)

Зарей, весами, рыбой и цистерной — Прообразом всего. Так мирозданье Описывал Плотин в «Девятерице». Быть может, в нас, осколках, отразится Хотя бы искра Божьего блистанья. В окне все тот же вечер скоротечный — Развеявшийся, длящийся и вечный.

ОБЛАКА

В малейшем облаке — весь мир со всею бездонностью. Оно — стекло и камень соборов, воздвигавшихся веками и стертых ими, или «Одиссея», как море зыблющаяся: сегодня вчерашней не узнаешь. В Зазеркалье глаза не то увидят, что искали, и день твой лабиринта безысходней. Недолговечны мы, напоминая тех облаков изменчивый и смутный закатный очерк. Роза поминутно перед тобой уже опять иная. Ты — облако, и море, и забвенье, и все, что за чертой исчезновенья. То розовеет кромка вырезная, то грозный кряж, чернея шишаками, полнеба закрывает. Облаками они зовутся, облики меняя. Шекспир одно из них сравнил с драконом. И, в слове отчеканившись когда-то, оно горит огнем того заката, плывя сегодня этим небосклоном. Что создает и движет их? Случайный каприз природы? Или Бог, быть может, тасует эти призраки и множит, вплетая нитью в свой сюжет бескрайный? Или бессмысленны и тени эти, И ты, на них смотрящий на рассвете?

АБРАМОВИЦ

Нынче вечером на холме Святого Петра, почти у самой вершины, бесстрашная и победная музыка эллинской речи поведала нам^{170}, что смерть куда невероятней жизни, а стало быть, душа живет и после распада тела. Говоря иначе, Мария Кодама, Изабель Моне и я сидели сейчас не втроем, как казалось с виду. Нас было четверо, и ты, Морис, тоже был вместе с нами. Бокалы красного вина поднялись в твою честь. Нас не томил ни твой голос, ни касанье руки, ни память о тебе. Ты же был здесь, не произнося ни слова и, думаю, улыбаясь нашему страху и удивленью перед таким очевидным фактом, что никто на свете не умирает. Ты был здесь, рядом, а вместе с тобою — сонмы тех, кто почил с отцами своими^{171}, как сказано в твоем Писании. Вместе с тобой были сонмы теней, пивших из ямы перед Улиссом, и сам Улисс, и все, кто ушел до или после него либо грезил об ушедших. Здесь были все — и мои предки, и Гераклит, и Йорик. Как же могут умереть женщина, мужчина или ребенок, если в каждом из них — столько весен и листьев, столько книг и птиц, столько рассветов и закатов?

Нынче вечером мне было даровано счастье плакать, как всем живущим, чувствуя, как по щекам скатываются слезы, и понимая, что на земле нет ничего, обреченного смерти и не оставляющего следа. Нынче вечером, не произнося ни слова, ты, Абрамович, открыл мне, что в смерть подобает вступать как в праздник.

ЭЛЕГИЯ О САДЕ

Тот лабиринт исчез. Уже не будет ни стройных эвкалиптовых аллей, ни летнего навеса над верандой, ни бдительных зеркал, не упускавших любое чувство на любом лице, любой налет. Пустое крохоборство часов, разросшаяся каприфоль, беседка, простодушный мрамор статуй, двойник заката, засвиставший дрозд, балкончик с башней, гладь воды в фонтане теперь былое. Ты сказал — былое? Но если нет начала и конца и ждет нас лишь неведомая сумма лучистых дней и сумрачных ночей, то мы и есть грядущее былое. Мы — время, непрестанная река, Ушмаль и Карфаген, и вросший в землю латинский вал, и канувший во тьму сад, поминаемый теперь стихами.

ОБЛАДАНИЕ ПРОШЛЫМ

Знаю, в жизни потеряно столько, что не сосчитать, — эти потери и есть мое сегодняшнее достояние. Знаю, мне не увидеть ни золотого, ни черного; недостижимые, они для меня дороже, чем для любого из зрячих. Мой отец умер, теперь он всегда со мной. Говорят, я читаю Суинберна его голосом. Умершие принадлежат нам одним; в нашем владении — одни потери. Илион пал, но живет в оплакавших его гекзаметрах. Израиль пал, оставшись древней тоской по дому. Любое стихотворение годы превратят в элегию. Самые верные наши подруги — ушедшие: они неподвластны ни ожиданию с его смутой, ни тревогам и страхам надежды. Единственный подлинный рай — потерянный.

ЧЕЙ-ТО БУДУЩИЙ СОН

Что увидит во сне непредвосхитимое будущее? Что Алонсо Кихано останется Дон Кихотом, даже не покидая своего села и библиотеки. Что минута перед пробуждением Улисса может быть богаче поэмы о его трудах. Увидит целые поколения, слыхом не слыхавшие имени Улисс. Увидит сны куда отчетливей сегодняшней яви. Увидит, что мы в силах сотворить любое чудо, а не делаем этого, поскольку в воображении оно гораздо реальней. Увидит миры такой мощи, что трель одной-единственной тамошней птицы может убить там человека. Увидит, что забвение и память — действие воли, а не вмешательство или прихоть случая. Что можно смотреть всем телом, как во тьме померкших миров — своих ослабевших глаз — мечтал Мильтон. Увидит мир без машин и без этой хрупкой машины — нашего тела. Жизнь — не сон, но, как писал Новалис, может когда-нибудь дорасти до сна.

СОН, ПРИСНИВШИЙСЯ В ЭДИНБУРГЕ

На рассвете мне приснился сон, от которого я не в силах отделаться и в котором попытаюсь разобраться.