Хомбак Евгений – Моя большая античная типология (страница 3)

– Я, если честно, до сих пор пребываю в легком шоке, – продолжил Дима, и в его голосе вдруг проскользнули более серьезные, даже тревожные нотки. – Вот убей меня, не могу до конца понять, что же именно подтолкнуло его к этому, на первый взгляд, несколько спонтанному решению!

– Ну, люди меняются, – несколько уклончиво заметил я, стараясь сгладить нарастающее напряжение в голосе моего попутчика. – Возможно, он просто, как это часто бывает, встретил ту самую, единственную, женщину, которая сумела по-настоящему изменить его взгляд на жизнь, перевернуть его мир с ног на голову.

– Ты и вправду так думаешь? – Дима бросил на меня быстрый, скептический взгляд, полный сомнения. – Я вот, если честно, не уверен. Его невеста… Она, конечно, милая девушка, спору нет, но, как бы это помягче выразиться… Она, на мой взгляд, совершенно не пара нашему другу. У меня, если честно, возникает неприятное, навязчивое чувство, что она просто, без зазрения совести, вытягивает из него деньги, пользуясь его добротой и щедростью.

– Ну, не знаю, мне, признаться, она показалась вполне милой и искренней девушкой, – возразил я, хотя, признаюсь честно, в словах Димы прозвучала какая-то неприятная, но ощутимая правда, которую я, несмотря на все свое желание, не мог полностью игнорировать. Что-то в поведении невесты и вправду казалось немного натянутым и неестественным.

– Милой? – Дима иронично приподнял брови, словно не веря своим ушам. – Да она умудряется заставлять его работать еще больше, чем он привык, если это вообще возможно! Он в последнее время буквально не выходит из офиса, пропадает там днями и ночами, словно загнанная лошадь.

– Ну, работу он всегда любил, – попытался я снова, хоть и не слишком уверенно, оправдать поведение друга и его странный, на первый взгляд, выбор. – И, наверняка, между ними есть что-то большее, какая-то невидимая, но прочная нить, какое-то глубинное притяжение, которое и притянуло их друг к другу, несмотря на все внешние различия.

– Романтично, конечно, звучит, спору нет, но, по-моему, все это вызывает, мягко говоря, серьезные подозрения, – пробормотал Дима, задумчиво и как-то мрачно уставившись в окно, словно пытаясь разглядеть в мелькающем пейзаже ответы на мучившие его вопросы.

Пейзаж за окном и вправду был настолько живописен и красив, что на какое-то мгновение я невольно отвлекся от напряженного разговора, позволив взгляду скользить по зеленым холмам и синему морю. Но Дима, словно настойчивый камертон, не дал мне наслаждаться красотой греческой природы, вернулся к неприятной теме.

– Знаешь, что я тебе скажу, – почти шепотом, словно делясь сокровенной тайной, произнес он, внезапно повернувшись ко мне. – Я, пожалуй, собираюсь расстроить эту свадьбу.

Я невольно вздрогнул от неожиданности, подавив удивленный вздох. Повернувшись к нему, я увидел, как его темные, словно угольки, глаза внимательно, почти изучающе, следят за моей реакцией, словно пытаясь прочесть в моем взгляде ответ на невысказанный вопрос. В первые секунды я оцепенел, потеряв дар речи, не зная, что именно ответить на столь неожиданное и прямолинейное заявление, а потом, не выдержав внутреннего напряжения, неожиданно для самого себя, раскатился громким, искренним смехом.

– Ты сейчас шутишь, надеюсь? – с трудом выговорил я, все еще не переставая смеяться и качая головой.

– Нет, клянусь тебе, нисколько не шучу, – Дима резко повернулся ко мне всем корпусом и, серьезно сжав губы в тонкую линию, продолжил с неожиданной твердостью в голосе: – Я совершенно серьезен. Эта свадьба, если она состоится, неизбежно и безвозвратно испортит ему жизнь, я в этом абсолютно уверен. И, поверь мне, я не преувеличиваю. Моя святая обязанность, как друга, как человека, который по-настоящему ценит его, – спасти его от этой роковой ошибки, пока еще не слишком поздно.

Слова Димы прозвучали настолько неожиданно, настолько серьезно и даже как-то драматично, что мой смех тут же угас, словно задутый ветром огонь. В его темных глазах, несмотря на легкую улыбку на губах, горел какой-то странный, непонятный огонь, смесь непоколебимой решительности и неприкрытого отчаяния. Я снова потерял дар речи, не зная, что именно сказать в ответ на столь эмоциональный и категоричный выпад. Признаться, меня одновременно забавляла и, в то же время, несколько тревожила его неожиданная, почти маниакальная решимость.

– Дима, ну это же полная глупость, – наконец, собравшись с мыслями, произнес я, стараясь вернуть разговор в более разумное и конструктивное русло. – Ты ведь взрослый, умный человек, неужели ты и вправду думаешь, что можешь вот так, без спроса, грубо и бесцеремонно вмешиваться в чужую, по сути, совершенно незнакомую тебе личную жизнь? Это ведь не твоя свадьба, и, как бы ты ни хотел, не тебе решать, что для него лучше, а что хуже. Это его выбор, его жизнь, и он имеет полное право распоряжаться ею по своему усмотрению.

– Постой, постой, но ведь самоубийц же спасают, верно? – Дима, не отступая ни на шаг от своей неожиданной позиции, неожиданно провел прямую, хоть и несколько шокирующую, аналогию, словно пытаясь убедить меня в своей правоте любыми средствами. – Если человек, по глупости или по ослеплению, собирается совершить непоправимую ошибку, погубить собственную жизнь, разве друзья не должны вмешаться, помешать ему, спасти от неминуемой гибели?

– Дима, это, мягко говоря, совершенно некорректное сравнение, – возразил я, недоуменно качая головой. – Наш друг, насколько я понимаю, вовсе не собирается кончать жизнь самоубийством, а напротив, намерен строить свою счастливую, полноценную жизнь, создавая семью. Возможно, этот шаг и вправду важен и необходим для него именно сейчас, на данном этапе его жизни. И, кто знает, может быть, он просто не считает нужным делиться с тобой всеми своими сокровенными мыслями и чувствами, не посвящает тебя в тонкие нюансы своих отношений с невестой.

– Глупец! Ослепленный глупец! – Дима резко обернулся ко мне, и его взгляд, словно вспышка молнии, был полон искреннего недоумения, переходящего в неприкрытую ярость. – А еще, если ты хочешь знать правду, я тебе готов открыть один страшный секрет, чисто между нами, разумеется, – Дима понизил голос до доверительного шепота. – Когда я, несколько дней назад, решил спросить его прямо в глаза, без обиняков, любит ли он по-настоящему свою невесту, знаешь, что он мне ответил? Он просто промолчал! Представляешь? Он не смог ответить на этот простой вопрос! – Дима триумфально закончил свою тираду, словно приведя неопровержимое, железное доказательство своей правоты, и торжествующе воскликнул: – Шах и мат, как говорится!

Я вздохнул, чувствуя, как легкое внутреннее беспокойство начинает постепенно, но неуклонно нарастать, словно туча на горизонте. В голове, словно разрозненные кусочки мозаики, начали складываться в некую смутную, но тревожную картину слова Димы, его уверенность, его искренняя обеспокоенность судьбой друга… Возможно, Дима, при всем своем, казалось бы, несколько эксцентричном поведении, и вправду был в чем-то прав, чувствовал что-то важное, но его прямолинейный, категоричный подход к решению проблемы по-прежнему казался мне чересчур радикальным и, мягко говоря, не совсем уместным.

– Дима, мне кажется, ты сейчас, сам того не осознавая, находишься во власти своей собственной тени, – задумчиво произнес я, стараясь подобрать наиболее точные и деликатные слова.

– Во власти чего-чего? Какой еще тени? – недоуменно переспросил он, явно не понимая, о чем именно я говорю. – То есть? Что это вообще значит, по-твоему, «во власти тени»? И что это за тень такая, если не секрет? – в его голосе прозвучало явное раздражение, смешанное с нескрываемым любопытством.

– Это значит, – попытался я объяснить, – что в этой предстоящей свадьбе, в ситуации с твоим другом и его невестой, ты, возможно, невольно видишь и отражаешь какие-то свои собственные, нерешенные проблемы, свои внутренние страхи и комплексы. Возможно, ты проецируешь на эту ситуацию свой собственный, не до конца реализованный потенциал, какие-то важные аспекты своей личности, которые ты сам, по тем или иным причинам, невольно отвергаешь, стараясь не замечать.

– Ну, это ты сейчас как-то слишком уж заумно загнул, – проворчал Дима, нахмурившись. – Если можно, объясни попроще, на более понятном языке. А то я, признаться, не совсем улавливаю ход твоей мысли. Какие, интересно, такие «нереализованные потенциалы» и «отвергаемые аспекты» я, по-твоему, могу проецировать на эту ситуацию? Можно как-то поконкретнее?

Дима на какое-то время задумался, словно пытаясь переварить мои слова и найти в них хоть какой-то рациональный смысл. Его взгляд стал более сосредоточенным, погруженным в себя, словно он и вправду пытался сложить в голове какой-то новый, неожиданный пазл, разгадать сложную головоломку.

– То есть, по твоей логике получается, что на самом деле это я… Я сам втайне хочу жениться? Что ли? – наконец, несколько неуверенно, словно продолжая свои размышления вслух, произнес он, погруженный в собственные мысли.

– А разве нет? – неожиданно прямо спросил я, выдерживая его взгляд.

– Ну, не знаю, на своей девушке я, пожалуй, точно не могу жениться, – неожиданно откровенно признался Дима, словно продолжая свой внутренний монолог. – Она, конечно, милая, интересная девушка, она мне, безусловно, нравится, но… Но между нами, как говорится, целая пропасть, непреодолимая стена непонимания. Она меня, по правде говоря, совершенно не понимает, да и, если честно, не особо и пытается. Да и, пожалуй, не только в этом дело. У меня, если быть до конца откровенным, возникает неприятное, почти навязчивое впечатление, что я, на самом деле, не так уж и сильно ее люблю, чтобы вот так, кардинально, менять свою жизнь, связывая себя узами брака. То люблю ее, словно теряя голову, то вдруг, неожиданно для самого себя, понимаю, что, по сути, не испытываю к ней никаких глубоких чувств, кроме легкой симпатии и, пожалуй, привычки. Странно все это, запутанно как-то…