Хомбак Евгений – Моя большая античная типология (страница 4)

– Дима, – осторожно произнес я, наблюдая за его искренней, почти детской растерянностью, – все, что ты сейчас говоришь, неожиданно откровенно и честно. Но, если ты хочешь знать мое мнение, мне кажется очевидным, что все эти противоречия, эти эмоциональные качели, это и есть самый настоящий, классический пример проявления теневого аспекта твоей психики. Возможно, даже, если использовать терминологию Аматорики, я бы даже рискнул предположить, что это проявление твоего Третьего Эроса.

Дима снова нахмурился, почувствовав в моих словах что-то непонятное и, возможно, даже неприятное. Было видно, что он совершенно не понимает, о чем именно я пытаюсь ему рассказать.

– Так, стоп, погоди-ка, что это за странные, загадочные слова? «тень», «третий эрос»… Ты сейчас точно со мной разговариваешь? А еще вот так, с ходу, легко и непринужденно, ставишь свои собственные, ничем не подкрепленные, «диагнозы»! – в его голосе, несмотря на раздражение, уже явственно прозвучало любопытство, словно его зацепило что-то в моих словах.

– Послушай, я же не настаиваю, я только осторожно предполагаю, – поспешил я успокоить его, желая смягчить возникшее напряжение. – И, поверь мне, это вовсе не «диагнозы», и не попытка навесить на тебя какой-то ярлык. Это всего лишь… Ну, скажем так, один из возможных вариантов интерпретации твоих слов и твоего поведения.

– Да, но откуда ты можешь знать, что на самом деле переживает другой, совершенно незнакомый тебе человек? – Дима по-прежнему смотрел на меня с явным, нескрываемым недоверием, но в его голосе уже звучала явная, почти детская нотка неподдельного интереса.

– Пойми правильно, я, конечно, не знаю доподлинно, что именно сейчас творится у тебя на душе, и что ты на самом деле переживаешь, – терпеливо объяснил я. – Я могу только предполагать, строить гипотезы, исходя из того, что вижу в твоем поведении, в твоих словах, в твоих отношениях с окружающим миром. Ведь каждый человек, постоянно, непрерывно, буквально каждой своей фразой, каждым своим поступком, выражает свое личное, уникальное отношение к окружающему миру, порой даже не осознавая этого до конца. Вот и ты сейчас, рассказывая мне, совершенно незнакомому человеку, о своих сомнениях, о своих чувствах, о своих переживаниях по поводу свадьбы друга, уже невольно сказал мне о себе, на самом деле, очень и очень многое. Исходя из всего этого, вполне можно сделать некоторые, пусть пока и предварительные, выводы.

– Ну, это ты сейчас, конечно, загнул, – резко ответил Дима, но в его голосе, как я заметил, уже не было прежней, непоколебимой уверенности и категоричности. – Ты, по-моему, просто выдаешь желаемое за действительное, представляешь себе то, чего на самом деле и в помине нет. Это все, как говорят ученые, обыкновенное выборочное внимание, не более того, знаешь ли.

– Согласен, конечно, выборочное, спору нет, – покладисто согласился я, стараясь во что бы то ни стало не обострять и без того напряженную ситуацию. – Но, позволь мне заметить, твоя личная «выборка», в данном случае, делается, поверь мне, вовсе не на пустом месте, а на вполне определенной основе, на основе того, что ты сам, по своей доброй воле, только что рассказал мне. И это, Дима, уже вовсе не просто случайные, беспорядочные наблюдения, это самые настоящие закономерности, которые вполне отчетливо проявляются в твоих словах, в твоих поступках, в твоих реакциях. Ведь если что-то постоянно, из раза в раз, неизменно повторяется, значит, это, согласись, уже имеет определенную, вполне устойчивую форму, а если оно имеет устойчивую форму, то это, как ни крути, уже самая настоящая, закономерная работа твоей психики, хочешь ты того или нет.

Дима снова надолго замолчал, словно погрузившись в глубокие размышления, стараясь переварить мои, несколько неожиданные и непривычные для него, слова. Я видел, что он искренне пытается понять, как именно связать мои, пока еще не совсем понятные, рассуждения с его собственным жизненным опытом, с его личными переживаниями, и это, несомненно, вызывало в его душе определенный, не всегда приятный, внутренний конфликт, некое столкновение привычных представлений с чем-то новым и неизведанным. Наконец, спустя пару минут молчания, он резко поднял голову, и в его темных глазах, словно слабый луч света в густом тумане, неожиданно мелькнуло что-то отдаленно похожее на понимание.

– То есть, если я правильно тебя понял, по-твоему получается, что мое навязчивое, почти маниакальное желание во что бы то ни стало расстроить свадьбу друга, – это на самом деле не что иное, как мое подсознательное, глубоко запрятанное желание… Жениться самому? – неожиданно тихо, почти шепотом, спросил он, словно боясь вслух произнести столь крамольную мысль, и в его голосе, на этот раз, уже явно прозвучало заметное смягчение, агрессия и скептицизм, казалось, постепенно отступали на второй план.

– Дима, пойми правильно, я не утверждаю ничего наверняка, – мягко ответил я, стараясь не давить на него, и не настаивать на своей точке зрения. – Я лишь хочу сказать, что все мы, без исключения, – это, в конечном счете, продукт наших собственных мыслей, наших личных переживаний, нашего воспитания, нашего жизненного опыта. То, как именно мы видим окружающий мир, как воспринимаем других людей, как реагируем на те или иные события, – все это прямое и неизбежное следствие определенных, часто неосознаваемых, психических процессов, постоянно происходящих внутри нас. И понимание этих процессов, их классификация, их типологизация, может открыть перед нами совершенно новые, неожиданные горизонты самопознания.

– Так, погоди-ка, я, кажется, начинаю что-то понимать, – Дима вдруг оживился, словно вспомнив что-то важное. – Так ты, по-твоему, получается, психолог, и даже не психолог… Психоаналитик, что ли!? – неожиданно воскликнул он, с легким недоверием и иронией в голосе.

– Не совсем, – улыбнувшись, поправил я его, – аналитический психолог. И, если быть точным, не только психолог, но еще и типолог, и даже, если хочешь знать, автор собственной типологии.

– А-а, ну теперь все более или менее ясно, – протянул Дима с легкой усмешкой. – Значит, ты из этих… Из тех, кто верит в экстравертов и интровертов? Всю эту, с позволения сказать, «науку» мы, признаться, тоже изучали в университете, на курсе психологии, и, знаешь, что я тебе скажу честно, без обид? Мне, если честно, вся эта, с позволения сказать, «типология» как-то вот совсем не пригодилась в реальной, практической жизни. Как-то все это слишком абстрактно и оторвано от реальности, по-моему.

– Или, может быть, ты просто, по каким-то причинам, до сих пор так и не разобрался в ней до конца? – не без иронии заметил я, поддерживая его шутливый тон. – Те открытия, которые сделал Карл Густав Юнг необычайно популярны и востребованы в мире, настолько что породили научные направления в психологии и даже новые типологии, такие как, например, широко известный MBTI в Соединенных Штатах и, не менее популярная, Соционика в Советском Союзе.

– О-о, ну, это ты уже, по-моему, совсем в дебри «лженауки» полез, – скептически заметил Дима, слегка нахмурившись. – Про MBTI и Соционику я, признаться, тоже что-то краем уха слышал, и даже, кажется, что-то читал об этом в интернете. И, если честно, у меня сложилось стойкое впечатление, что все это, мягко говоря, не совсем серьезно.

– Ну, тут я, пожалуй, не буду с тобой спорить, – спокойно согласился я, стараясь не вступать в бессмысленный спор. – Официальная, «академическая» наука, действительно, относится ко всем типологиям, включая MBTI и Соционику, весьма скептически. Скажем так, есть традиционная, официальная психология, которая, безусловно, опирается на строгие научные критерии, на доказательную базу, на объективность и воспроизводимость результатов. В рамках академической психологии широко используются разнообразные психологические тесты, опросники, статистические методы, которые позволяют с большей или меньшей степенью достоверности обнаружить определенные, статистически значимые закономерности в человеческой психике. Типологии тоже стараются идти по этому пути и накапливать статистический материал.

– Ну, хорошо, допустим, с этим более или менее понятно, – согласился Дима, слегка кивнув головой. – Но, если не секрет, твоя-то, авторская, типология про что? Про что именно ты пытаешься типировать людей?

– Моя типология, – ответил я, – посвящена самой загадочной сфере человеческих отношений –любви. Возможно по культурологии, еще на первом курсе университета, ты изучал, что на самой заре человеческой цивилизации, понятия любви, в том виде, в каком мы привыкли понимать его сейчас, как такового, по сути, еще просто не существовало. Культура, как таковая, только начинала робко зарождаться, делать свои первые, неуверенные шаги, но, тем не менее, люди, уже тогда, в незапамятные времена, несомненно, заботились друг о друге, искренне стремились предупредить ближнего об опасности, поделиться последним куском хлеба, разделить радость и горе, помочь в беде. То, что мы сегодня, в XXI веке, привыкли называть высоким словом «любовь», тогда, на заре цивилизации, было, скорее инстинктивным, глубинным стремлением к выживанию, к продолжению рода, к сохранению своего племени, своей общины. Однако, по мере неуклонного развития культуры, эти базовые, животные инстинкты постепенно обрастали все новыми и новыми смыслами, наполнялись сложными эмоциональными оттенками, формировались устойчивые моральные и этические нормы, и постепенно, век за веком, складывалось то самое многогранное, непостижимое понятие любви, в том сложном и противоречивом виде, в каком мы знаем его сегодня.