Хомбак Евгений – Код любви великих женщин (страница 2)

«…мне стыдно за нее перед моими друзьями».

Одна соленая капля сорвалась с длинных ресниц и упала прямо на страницу, размывая аккуратные буквы Артура. Мэрилин зажмурилась, обхватила себя руками за плечи и начала раскачиваться из стороны в сторону, словно пытаясь убаюкать ту невыносимую боль, что разрывала грудную клетку.

Стыдно.

Ему. За неё. Стыдно.

В одно мгновение перед её глазами пронеслись все эти бесконечные, мучительные званые вечера в Нью-Йорке. Как она, наглухо застегнутая в строгие, закрытые платья, без капли фирменного декольте, часами сидела в углу прокуренной гостиной, пока его друзья – высоколобые писатели, циничные критики, театральные режиссеры – обсуждали европейскую политику, экзистенциализм и марксизм. Она до побеления в костяшках сжимала льняную салфетку, боясь открыть рот. Боясь сказать глупость. Боясь перепутать фамилии или исторические факты. Боясь увидеть эту снисходительную, холодную, едва заметную ухмылку на лице мужа, когда она пыталась вставить слово в их заумную беседу.

Она ведь так старалась! Господи, как она старалась! Она маниакально скупала книги. Она читала Фрейда, Джойса, Толстого, продираясь сквозь сложные абзацы с карандашом в руках, выписывая незнакомые слова, лишь бы ему соответствовать. Она бросила блестящий Голливуд с его слепящими софитами, отказалась от контрактов, чтобы варить ему лапшу, запекать курицу и быть идеальной, правильной, тихой женой гения. Она хотела быть его равной. Его соратницей. Его воздухом.

А для него она оказалась просто красивой, но бракованной мебелью. Досадным недоразумением. Трофеем, который слишком громко звенит и за который неловко в приличном интеллектуальном обществе.

Мэрилин захлопнула дневник. Звук ударившихся друг о друга жестких картонных корок в пустом кабинете показался ей звуком захлопнувшейся крышки её собственного гроба.

Парадокс этой сцены был воистину чудовищным. Миллионы мужчин по всему миру засыпали с её именем на губах. Совсем скоро Президент Соединенных Штатов Америки будет смотреть на нее масляными, восхищенными глазами, пока она будет петь ему «Happy Birthday» в платье, сшитом из одних только блесток и иллюзий. Владельцы киностудий готовы были платить ей миллионы долларов только за то, чтобы она приоткрыла губы и томно улыбнулась в объектив камеры. Весь мир – от таксистов до принцев – хотел её тело, её улыбку, её всепоглощающий свет.

Но прямо сейчас, сидя на грязном ковре в Коннектикуте, Мэрилин Монро, икона двадцатого века, чувствовала себя абсолютным, тотальным, ничтожным куском мусора.

Почему?

Почему женщина, купающаяся в лучах беспрецедентной мировой славы, отдает пульт управления своей самооценкой, своей жизнью и своим рассудком холодному снобу, который методично, день за днем, унижает её своим высокомерием?

Почему, прочитав эти убивающие строки, она не швырнула дневник ему в лицо? Почему она не собрала чемоданы, не вызвала такси и не ушла, громко хлопнув дверью, чтобы вернуться туда, где её боготворят?

Почему вместо этого она аккуратно положит дневник на место, умоется ледяной водой, замажет красные глаза консилером и останется? Останется, пытаясь заслужить его любовь еще сильнее, унижаясь еще больше, ломая свою психику об колено, пока этот путь не приведет её к запертой двери, горсти снотворного и пустой спальне в Брентвуде с телефонной трубкой, зажатой в мертвой руке?

Ответ кроется не в тяжелом детстве Нормы Джин, выросшей по приютам. И не в коварстве Артура Миллера.

Ответ зашит в её матрице. В тех самых четырех буквах её психотипа. В её личном, неисправимом коде любви.

Добро пожаловать в ад Первого Эроса. В мир женщины, которая отчаянно, как кислорода, требует безусловной, всепоглощающей любви и поклонения, но чей внутренний радар раз за разом выбирает тех, кто бьет в её самую кровоточащую болевую точку.

Давайте поднимем Мэрилин с пола и разберем эту катастрофу на части, чтобы понять: как мы сами, своими собственными руками, строим себе такие же капканы.

Код любви Монро

Давайте посмотрим, как там всё было устроено на самом деле. Оставим в покое голливудские сплетни, теории заговора и сказки о проклятии клана Кеннеди. Настоящая трагедия Мэрилин Монро разворачивалась не на страницах таблоидов, а в архитектуре её собственной психики.

Если бы в пятидесятые годы существовала Аматорика, личная карточка Нормы Джин Бейкер светилась бы красным сигналом тревоги. Её код читался так: ЭФСА.

Эрос – Филия – Сторге – Агапе

На первом месте, на сверкающем, залитом софитами троне её личности, восседал Первый Эрос.

Женщины с доминантой Эроса – это абсолютные, тотальные королевы чувств. Их суперсила, их ядерное топливо и их же проклятие – это колоссальная, сбивающая с ног эмпатия и животная потребность в симпатии. Они не умеют любить «на полшишечки». Для них любовь – это не партнерский договор, не удобный быт и не совместная ипотека. Для них любовь – это абсолютное слияние. Это крик: «Смотри на меня. Восхищайся мной. Дыши мной. Будь со мной единым целым. Люби меня, или я умру».

Первый Эрос невероятно щедр. Мэрилин обволакивала мужчин такой плотной, теплой, пульсирующей сексуальностью и таким искренним, щенячьим вниманием, что самые сильные мира сего теряли рассудок. Она умела дать мужчине почувствовать себя божеством. Но закон Аматорики суров: Первая функция всегда требует равноценного возврата. Первому Эросу необходимо огромное, начищенное до блеска зеркало, в котором женщина будет отражаться как самое прекрасное, желанное и безупречное создание во Вселенной.

Обожание для такой женщины – это не каприз. Это базовый уровень выживания. Уберите тотальное, беспрекословное восхищение из её рациона – и её психика начнет задыхаться, как выброшенная на раскаленный песок русалка. Мэрилин, при всей её мировой славе, внутри оставалась ненасытной черной дырой, требующей любви в промышленных масштабах.

Но у каждого, даже самого мощного психотипа, есть своя ахиллесова пята. Своя кровоточащая, незаживающая рана. В Аматорике это называется Третьей (болевой) функцией. Место, где живет наш внутренний, закомплексованный, вечно испуганный подросток.

У Мэрилин на этом месте стояло Сторге – паттерн, отвечающий за правила, интеллект, жизненный вектор, советы и воспитание.

Если Первый Эрос Мэрилин кричал: «Я самая желанная!», то её Третье Сторге непрерывно, 24 часа в сутки, ядовито шептало ей на ухо: «Ты просто кукла. У тебя нет образования. Ты ничего не понимаешь в этой жизни. Твой мозг пуст. Как только они поймут, что за красивым фасадом ничего нет, они тебя бросят. Никто никогда не воспримет тебя всерьез».

Этот мучительный синдром самозванки, панический страх показаться глупой, неинтеллектуальной, «неправильной» – грыз её изнутри. И именно эта болевая точка вывела её, словно радар с тепловым наведением, прямо на Артура Миллера.

Как работает ловушка несовместимости? Наша психика всегда пытается вылечить свою самую глубокую боль чужой силой. Женщина с Третьим Сторге (неуверенность в интеллекте и стратегии жизни) подсознательно ищет в толпе Мужчину-Профессора. Мужчину-Отца. Строгого, но мудрого Интеллектуала. Того, кто возьмет её за руку, объяснит, как сложно и правильно устроен мир, и, главное, даст ей статус «умной, серьезной женщины» просто по праву принадлежности к нему. Ей казалось: если этот великий мозг, этот признанный гений драматургии выберет меня, значит, я чего-то стою! Значит, я не просто ходячая грудь и бедра. Значит, я – личность.

Мэрилин радостно, с разбегу бросилась в объятия Артура Миллера. Её план (бессознательный, разумеется) был идеален: он станет её надежным интеллектуальным щитом, ласковым учителем, и при этом – будет её обожать, питая её ненасытный Первый Эрос.

Но реальность столкновения двух психотипов оказалась безжалостнее любой театральной трагедии.

Артур Миллер был человеком совершенно иного кода. Сухой интеллектуал, сноб, человек жесткой структуры, смыслов и логики. Эмоции, страсти, аффекты (тот самый Эрос, которым жила Мэрилин) были для него чем-то второстепенным, непостижимым, а порой и откровенно раздражающим. Как слишком громкая, пошлая музыка из соседней квартиры, мешающая работать над великим романом.

Когда они столкнулись за закрытыми дверями своего брака, началось медленное, мучительное уничтожение.

Мэрилин (Первый Эрос) устраивала эмоциональные сцены, плакала, требовала ежесекундного тактильного подтверждения любви, нежности, абсолютного слияния. Она несла ему свое раненое, кровоточащее сердце на вытянутых ладонях, ожидая, что он упадет перед ним на колени.

А Миллер… Миллер просто смотрел на неё холодным, оценивающим взглядом поверх очков. Он физически не мог дать ей безусловного, горячечного обожания. В его картине мира любовь доказывалась не истериками и поцелуями, а общими интеллектуальными беседами, соблюдением приличий, рациональным поведением и пониманием геополитики.

Его холодность и отстраненность били прямо по её Первому Эросу, лишая её воздуха, заставляя её паниковать и истерить еще больше.

Но самое страшное происходило на уровне Третьей функции.

Миллер не стал её «Добрым Папой-Учителем». Он стал её строгим, высокомерным Экзаменатором. Его привычка поучать, его нескрываемое раздражение на её «глупость», его тяжелые вздохи, когда она не могла поддержать беседу о литературе, – всё это наносило точечные, смертельные удары снайпера прямо в её Третье Сторге. В её самую большую уязвимость.