Хо́рхе Ма́рио Пе́дро Варгас Льоса – Разговор в «Соборе» (страница 8)

– Вам спасибо, ниньо, – сказала Амалия. – Спасибо, что навестили и за подарок спасибо.

– Ты приходи к нам как-нибудь, – сказал Сантьяго.

– Конечно, приду, – сказала Амалия. – Кланяйтесь от меня барышне.

– Да выметайся же отсюда, чего ждешь? – сказал Сантьяго. – А ты, кретин, заправь рубашку, причешись.

Вспыхнул свет. Попейе приглаживая волосы, заправляя рубашку в штаны, испуганно глядел на него: да выйди же из комнаты. Но Амалия по-прежнему неподвижно сидела на кровати, им пришлось силой поднять ее, и она, тупо глядя перед собой, наткнулась на тумбочку, пошатнулась. Живо, живо! Сантьяго натягивал сбившееся покрывало, Попейе выключил проигрыватель, да выйди же, идиотка! Она не трогалась с места, глядела на них непонимающе и удивленно, выскальзывала из рук, но тут открылась дверь, и они отпрянули: здравствуй, мамочка! Попейе увидел сеньору Соилу и попытался выдавить из себя улыбку – она была в брюках, а на голове темно-красный тюрбан – добрый вечер, сеньора, а сузившиеся улыбкой глаза сеньоры остановились на Сантьяго, потом на Амалии, и улыбка стала гаснуть, гаснуть, пока не исчезла вовсе: здравствуй, папа! Попейе увидел за плечом сеньоры Соилы полнощекое усатое смеющееся лицо в седоватых бакенах, лицо дона Фермина: привет, Сантьяго, твоей маме не понра… а, Попейе, здорово, и ты здесь? Дон Фермин в рубашке без воротничка, в летнем пиджаке, в легких мокасинах вступил в комнату, протянул руку Попейе: добрый вечер, дон Фермин.

– Ты, Амалия, почему не спишь? – спросила сеньора Соила. – Уже первый час.

– Мы страшно проголодались, я ее разбудил, чтобы принесла нам сэндвичи, – сказал Сантьяго. – А вы же решили ночевать в Анконе?

– Твоя матушка забыла, что у нас завтра к обеду гости, – сказал дон Фермин. – Семь пятниц на неделе, как всегда.

Краем глаза Попейе видел Амалию: с подносом в руках, глядя в пол, она шла к дверям, слава Богу, прямо и не шатаясь.

– Тете осталась у Вальярино, – сказал дон Фермин. – Вот и накрылся мой чудный план отдохнуть хотя бы этот уик-энд.

– Как, уже первый час? – сказал Попейе. – Убегаю, мы засиделись, я-то думал, всего часов десять.

– Ну, как поживает наш сенатор? – спросил дон Фермин. – Все в трудах? В клубе даже не показывается.

Она проводила их, вышла вместе с ними на улицу, а там Сантьяго похлопал ее по плечу, а Попейе сделал ручкой: пока, Амалия, и они двинулись к трамваю. В «Триумфе», где уже не протолкнуться было от пьяных и бильярдистов, купили сигарет.

– Пять фунтов псу под хвост, – сказал Попейе. – Выходит, это подарочек от чистого сердца, раз дон Фермин уже нашел ей хорошее место.

– Ничего, мне не жалко. Мы с ней по-свински тогда поступили, – сказал Сантьяго.

Они шагали вдоль трамвайных путей, спустились на проспект Рикардо Пальмы и, покуривая, шли под деревьями, мимо припаркованных на тротуарах машин.

– Смешно было, правда, когда она спросила про кока-колу? – засмеялся Попейе. – Я чуть не описался со смеху. Что она, правда дура или так, вид делает?

– Я хочу тебя спросить, – говорит Сантьяго. – У меня очень несчастный вид?

– А я тебе вот что скажу, – сказал Попейе. – Она ведь неспроста сбегала за кока-колой, а? Это приманка была: думала, все будет как тогда.

– Совсем спятил, – сказал Сантьяго.

– Да что вы, ниньо! – говорит Амбросио. – Вовсе нет.

– Ну, ладно, я спятил, а твоя Амалия – святая, – сказал Попейе. – Пойдем к тебе, пластинки слушать.

– Ты ради меня это сделал? – сказал дон Фермин. – Ради меня? Отвечай, негр, отвечай. Бедолага ты, дурень ты дурень.

– Клянусь вам, ниньо, клянусь, что нет, – смеется Амбросио. – Вы, наверно, шутите?

– Тете дома нет, – сказал Сантьяго. – Она в гостях.

– И все ты врешь, – сказал Попейе. – Ведь врешь, скажи? А ведь обещал. Врун несчастный.

– Это значит, Амбросио, что не всегда у несчастных вид несчастный, – говорит Сантьяго.

III

Лейтенант всю дорогу говорил без умолку, не закрывая рта, объясняя сержанту, сидевшему за рулем джипа, что теперь, когда революция совершилась, а Одрия взял власть, апристам солоно придется, – и беспрерывно курил вонючие сигареты. Из Лимы выехали на рассвете и остановились только раз, когда в Сурка дорожный патруль, проверявший все машины, заставил предъявить пропуск. В Чинчу прибыли в семь утра. Революция здесь не очень-то чувствовалась: дети шли в школу, а солдат совсем не было видно. Лейтенант выскочил из машины, вошел в кафе-ресторан «Родина», послушал все то же, перебиваемое бравурными маршами, сообщение, которое передавали по радио и вчера и позавчера. Он спросил у хмурого парня в футболке, знает ли тот здешнего коммерсанта Кайо Бермудеса. Вы его что, вскинул глаза парень, арестовать хотите? А разве ж он априст? Вот уж нет, он в политику не суется. Оно и правильно: политика – это для тех, кому делать нечего, а кто работает, тому не до политики. Нет, лейтенант к нему по личному делу. Здесь вы его не найдете, он здесь не бывает. Живет вон в том желтом домике за церковью. Желтый домик был только один, остальные – белые или серые, а вот еще и коричневый. Лейтенант постучал в дверь, и подождал, и услышал шаги и голос: кто там?

– Тут проживает сеньор Бермудес? – спросил он. Дверь заскрипела, отворилась, на пороге появилась женщина – индеанка, лицо смуглое, все в родинках, дон. Тамошние говорят, ее прямо не узнать, день и ночь, дон, до того переменилась. Волосы растрепаны, на плечах свалявшаяся шерстяная шаль.

– Тут, только его дома нет, – она глядела искоса и боязливо. – А в чем дело? Я его жена.

– Вернется не скоро? – Не позволите ли обождать?

Она отодвинулась от двери, пропуская его внутрь. Лейтенанта замутило, когда он оказался в комнате, заставленной массивной мебелью. Вазы без цветов, швейная машинка, обои продраны, испачканы, засижены мухами. Женщина открыла окно, скользнул солнечный луч. Слишком много вещей, и все какое-то ветхое, старое. В углах коробки и ящики, груды газет. Женщина, чуть слышно проговорив «с вашего позволения…», исчезла в черном зеве коридора. Лейтенант слышал: где-то засвистала канарейка. Вы спрашиваете, дон, правда ли она его жена? Законная жена, перед Богом и людьми, от этой истории вся Чинча с ума сходила. Как началось, дон? Да уж давно началось, много лет назад, когда все семейство Бермудесов уехало из имения де ла Флор. А семейство это – сам Коршун, жена его, донья Каталина, набожная такая была особа, и сынок, который потом стал доном Кайо, а в ту пору еще пеленки пачкал. Коршун служил в имении управляющим, и ходили слухи, будто он не своей волей ушел, а был выгнан – проворовался. В Чинче он сразу же стал давать деньги в рост. Дело ясное: нужно кому денег достать, идет к Коршуну, так и так, выручай, а что под залог оставишь? вот колечко, вот часы, а не выкупишь к сроку – пиши пропало, а проценты он драл бессовестные, до нитки людей раздевал. Многих до петли довел, его и прозвали Коршуном потому, что он стервятиной кормился. Ну, очень скоро он разбогател, а тут как раз генерал Бенавидес начал сажать и ссылать апристов: субпрефет Нуньес отдавал приказ, капитан Скребисук – так его прозвали – уводил человека в каталажку, конфисковывал имущество, и его тут же прибирал к рукам Коршун, а потом уж они все делили на троих. С деньгами-то он вылез наверх, стал даже алькальдом Чинчи, и на всех парадах стоял в котелке, как порядочный, на площади, надувался и пыжился. Спесь в нем взыграла. Почему? Потому, что сынок его босиком перестал бегать и возиться с цветными, много стал о себе понимать. Когда мальчишками были, играли в футбол, лазали по чужим садам, Амбросио запросто ходил к ним в дом, и Коршун ничего против не имел. Ну, а когда деньги завелись, вся дружба врозь пошла, и дону Кайо строго-настрого наказали с ним не водиться. Слуга? Да нет же, дон, он был самый его закадычный дружок, правда, когда оба под стол пешком ходили. А у негритянки той, мамаши его, лоток стоял как раз на углу, и дон Кайо с Амбросио вечно учиняли какие-нибудь шкоды. Но жизнь их развела, дон, верней сказать, Коршун постарался. Дона Кайо отдали в коллеж Хосе Пардо, а Амбросио с Перепетуо ихняя мамаша, устыдясь той истории с Трифульсио, отвезла в Молу, а уж когда они вернулись в Чинчу, дон Кайо не отлипал от своего одноклассника, Горцем его прозвали. Амбросио повстречал друга как-то на улице и на «ты» уже обратиться не посмел. На всех торжественных актах в коллеже дон Кайо выступал, речи говорил, на парадах нес школьный флаг. Этот паренек прославит Чинчу, говорили все, он далеко пойдет, у него большое будущее, а сам Коршун прямо захлебывался, когда речь заходила про его сынка, высоко, говорил, взлетит. Так ведь оно и вышло, правда, дон?

– Как по-вашему, он скоро придет? – лейтенант раздавил в пепельнице окурок. – Где он, не знаете?

– Я тоже женился, – говорит Сантьяго. – А ты – нет?

– Иной раз он задерживается допоздна, – тихо отвечала женщина. – Может, что передать надо, так скажите мне.

– И вы тоже? – говорит Амбросио. – Такой молоденький?

– Да нет, я лучше подожду, – сказал лейтенант. – Будем надеяться, скоро придет.

Он уже тогда в выпускном классе был. Коршун собирался его в Лиму отправить учиться на адвоката, дон Кайо ведь, все говорили, для того прямо и рожден. А Амбросио жил на самой окраине Чинчи, на выезде из города, на том месте, где теперь Гросио-Прадо. Там-то дон Кайо ее и углядел, она корову пасла. Набросился на девчонку? Нет, дон, просто уставился безумными глазами. Стал прятаться, подсматривать, караулить. Бросит свои книжки наземь, станет на колени и вылупится на ее дом, а Амбросио все его спрашивал, кого, мол, ты высматриваешь? А звали ее Роса, дон, Роса, дочка Тумулы-молочницы. Так, девчонка как девчонка, ничего особенного, замухрышка, хоть похожа больше на белую, а не на индеанку. Некоторые страшненькими рождаются, а потом хорошеют, вот и Роса эта сначала была ни то ни се, а потом расцвела. В ту пору она была смазливенькая, но не более того, из тех, знаете, посмотрел, да и забыл. Грудки уже обрисовались, ну, фигурка складная, и больше ничего. Но уж до чего грязна была! Она, сдается мне, и по большим-то праздникам не умывалась. Она молоко продавала: навьючит осла бидонами и бродит по всей Чинче. Дочка Тумулы-молочницы и сын Коршуна! Вот ведь какой скандал, дон. Коршун к тому времени уже открыл скобяную торговлю, была у него и бакалейная лавка, люди слышали, он говорил, что вот вернется сын из Лимы с дипломом, дела мои еще не так пойдут. Донья Каталина все, бывало, в церкви, водила дружбу с падре, устраивала всякие лотереи в пользу бедных, знаете, «Католическое действие» и всякое такое. А сынок стал клинья подбивать к этой девчонке, мыслимое ли дело? Однако так все и было, дон. Походочкой она его своей взяла или еще чем, не знаю, некоторых ведь так в навоз и тянет, а от чистого воротит. Он, верно, думал ее, как говорится, поматросить да бросить, а она, не будь дура, смекнула, что этот белый паренек прикипел всерьез, пусть поматросит, а бросить не дам. Вот наш дон Кайо и влип, вот как было дело, дон, чем могу служить? Лейтенант открыл глаза и проворно вскочил на ноги.