Хо́рхе Ма́рио Пе́дро Варгас Льоса – Разговор в «Соборе» (страница 7)

– Бери, бери, – настаивал Сантьяго. – Ну, бери же, Амалия.

Он подал ей пример: отпил из своего стакана. Попейе открыл окно: сад, деревья, залитые светом уличного фонаря на углу, ртутно-блестящая, неподвижная поверхность воды, посверкивание изразцов, ох, хоть бы с ней ничего не случилось. Ну, ладно, ниньо, за ваше здоровье, и Амалия сделала большой глоток, перевела дыхание, отнеся от губ полупустой стакан: чудно, холодная такая. Попейе придвинулся к кровати.

– Хочешь, мы тебя научим танцевать? – спросил Сантьяго. – Когда заведешь жениха, будешь с ним ходить на все праздники смело.

– А у нее, наверно, уже есть жених, – сказал Попейе. – Ну, признавайся, Амалия, есть?

– Видишь, Конопатый, она смеется, – взял ее за руку Сантьяго. – Конечно, есть жених, вот мы и раскрыли твой секрет.

– Есть, есть. – Попейе опустившись рядом с нею на кровать, схватил Амалию за другую руку. – Смеешься, разбойница, значит, мы угадали. – Амалия, заходясь от смеха, пыталась высвободиться, но они держали ее крепко – какой еще жених? никого у меня нет – пихала их локтями, Сантьяго обхватил ее за талию, Попейе положил руку ей на колено, но она тут же хлопнула его по ладони: нет уж, пожалуйста, без этого, рукам воли не давайте. Но Попейе не смутился и все твердил свое: разбойница, плутовка, конечно, она умеет танцевать, а им наврала, пусть признается. Ладно, уговорили. Она взяла кредитки, смяла их, сунула в карман кофточки. И не жалко ему, ведь теперь и в кино не на что будет сходить.

– Ничего, – сказал Попейе, – мы все скинемся ему на билет.

– Друга, значит, в беде не оставите, – и Амалия широко раскрыла глаза, словно вспоминая что-то. – Ну, заходите, только ненадолго, чем богаты, тем и рады. – Не дав им времени отказаться, она со смехом вбежала в дом, они вошли следом. Грязь и копоть, несколько стульев, картинки на стенах, две незастеленные кровати. Мы ненадолго, Амалия, у нас еще дела. Она кивнула, вытерла подолом юбки стол, стоявший посередине, на минутку, не больше. Лукавый огонек сверкнул в ее глазах: вы тут пока поговорите, а она сбегает кое за чем, сейчас вернется. Сантьяго и Попейе изумленно переглянулись: совсем другой человек, она словно слегка сбрендила. Смех ее звучал на весь дом, лицо было мокро от пота, а глаза полны слез, от движений ее дрожала и лязгала пружинами кровать. Теперь она тоже хлопала в такт музыке: умеет, умеет. Ее однажды пригласили в «Агуа-Дульсе», там играл настоящий оркестр, там она и танцевала. Ну, точно, спятила, подумал Попейе. Он выключил радио, поставил пластинку, вернулся на кровать. Теперь я хочу посмотреть, как ты танцуешь, ишь, как разошлась, разбойница, пойдем, но поднялся Сантьяго: она со мной будет танцевать. Сволочь, подумал Попейе, пользуется тем, что это его горничная, а вдруг Тете появится, и от этой мысли ноги стали ватными и захотелось сейчас же удрать.

Амалия встала и вслепую, неуклюже двигалась по комнате, натыкаясь на стулья, что-то вполголоса напевая, крутясь на месте, пока не оказалась в объятиях Сантьяго. Попейе откинул голову на подушку, вытянул руку и погасил лампочку. Стало темно, только отблеск уличного фонаря чуть освещал фигуры танцующих. Попейе видел, как они колышутся в кругу, слышал пронзительный голос Амалии. Он сунул руку в карман, ну, теперь убедились, что я умею танцевать? Когда пластинка кончилась, Сантьяго снова уселся на кровать, а Амалия осталась у окна; она смеялась, повернувшись к ним спиной; ей-богу, Чиспас не наврал, посмотри, как ее разбирает. Она говорила без умолку, пела и смеялась, словно была в дым пьяна, и как будто не замечала их, даже ни разу не покосилась в их сторону, а Сантьяго вдруг забеспокоился: как бы она не вырубилась. Ничего, шепнул ему Попейе, голос у него был решительный и торопливый – она даст тебе, хилячок, – встревоженный и густой – а тебе, Конопатый? И мне. Сейчас разденем, пощупаем, протянем. Амалия, перегнувшись через подоконник, в сад, медленно покачивалась из стороны в сторону, что-то бормотала, и Попейе видел ее силуэт на фоне темного неба: ставь еще пластинку, ставь! Сантьяго поднялся, вступили скрипки, а за ними зазвучал голос Лео Марини, чистый бархат, подумал Попейе, и увидел, что Сантьяго идет на балкон. Две тени слились, сам втравил меня в это дело, а теперь мне смотреть, как они лижутся, погоди же, сволочь, я тебе это припомню. Тени замерли, горничная точно окаменела, притулившись к Сантьяго, он услышал его голос – тихий, сдавленный, словно слова выговаривались с трудом: ты не устала, может, приляжешь? – сейчас приведет ее сюда, сообразил он. Теперь они были перед ним, закрыв глаза, Амалия двигалась в танце как сомнамбула, а руки хилячка поднимались, опускались, исчезали у нее за спиной, и Попейе не мог различить их лиц, целуются, а его оставили с носом, сволочь Сантьяго, угощайтесь, молодые люди.

– Я вам даже эти соломинки принесла, – сказала Амалия. – Вы ведь с ними привыкли?

– Зря ты, ей-богу, – сказал Сантьяго. – Нам уже скоро уходить.

Она протянула им кока-колу и соломинки, подтащила стул, уселась перед ними – успела причесаться, перехватить волосы ленточкой, застегнула блузку и кофточку – и стала смотреть, как они пьют. А сама даже не пригубила.

– Глупая, что ж ты на нас деньги тратишь? – сказал Попейе.

– Да это не мои, это мне ниньо Сантьяго принес, – засмеялась Амалия. – Надо ж вас угостить чем-нибудь?

Дверь на улицу осталась открыта, уже смеркалось, где-то в отдалении слышался время от времени звон трамвая. По тротуару шли люди, раздавались голоса и смех, кое-кто останавливался, заглядывал в дверь.

– На фабрике смена кончилась, – сказала Амалия. – Жалко, что лаборатория, куда меня дон Фермин устроил, так далеко: до проспекта Аргентины – на трамвае, а потом еще автобусом.

– Ты будешь работать в лаборатории? – спросил Сантьяго.

– Разве вам папа ваш не говорил? – сказала Амалия. – С понедельника начинаю.

Она как раз выходила тогда от них с чемоданом, а тут навстречу – дон Фермин: хочешь, говорит, устрою тебя в лабораторию, а она: ну, конечно, дон Фермин, я куда угодно рада, а он тогда позвал сеньора Чиспаса, велел ему позвонить Каррильо и чтобы тот принял ее на службу. Вот тебе раз, подумал Попейе.

– Замечательно, – сказал Сантьяго. – В лаборатории тебе уж точно будет лучше.

Попейе вытащил свой «Честерфилд», протянул пачку Сантьяго, а потом, секунду поколебавшись, – Амалии. Нет, ниньо, спасибо, я не курю.

– Ты говорила, что и танцевать не умеешь, помнишь, тогда? – сказал Попейе. – Не куришь небось так же, как не танцуешь.

Он увидел, как она побледнела, услышал, как она, запинаясь, что-то стала бормотать, почувствовал, как заерзал на стуле Сантьяго: зря я это ляпнул, подумал он. Амалия опустила голову.

– Да я пошутил, – сказал он, и щеки его вспыхнули. – Чего ты застеснялась-то, глупенькая?

Кровь прихлынула к ее лицу, голос окреп: я и вспоминать-то не хочу об этом. Ей отродясь еще так скверно не бывало, наутро все было как в тумане, все в голове смешалось, руки ходуном ходили. Она вскинула голову, поглядела на них робко, завистливо, восхищенно: а у них от кока-колы никогда ничего не случалось? Попейе взглянул на Сантьяго, Сантьяго – на Попейе, и оба – на Амалию. Всю ночь ее рвало, в рот больше не возьмет эту гадость. Пиво пила – и ничего, лимонад – ничего, пепси – тоже ничего, а тут такое вот. Может, она испорченная была? Попейе прикусил язык, вытащил носовой платок, трубно высморкался. Нос заложило, а живот был прямо как барабан: пластинка кончилась, вот теперь пора, и он вырвал руку из кармана. Те двое по-прежнему колыхались в полумраке, да погодите, посидите минутку, и он услышал голос Амалии: так ведь музыка, ниньо, кончилась, и голос звучал как бы через силу – а зачем же ваш дружок свет погасил? ну, чего дурака-то валять? и голос продолжал бессильно жаловаться, словно угасая от непреодолимой сонливости или отвращения – не хочу в темноте, в темноте мне не нравится. Танцующие стали бесформенным пятном, слитной тенью среди других теней этой комнаты. Он встает, спотыкаясь, приближается к ним – Конопатый, выйди в сад – а он стукнулся обо что-то – сволочь! сам выйди, никуда не пойду, на кровать ее, на кровать, пустите меня, ниньо. Голос Амалии почти срывается на крик – да что с вами?! – она в ярости, но теперь Попейе нащупал ее плечи – пустите меня, как бы не так, да как вы смеете, да как вам не стыдно?! – но глаза ее закрыты и дышит она часто, горячо, и вот наконец вместе с ними она на кровати. Есть! Она засмеялась – ой, щекотно, – но продолжала отбиваться руками и ногами, засмеялся тоскливо и Попейе: уйди ты отсюда. Конопатый, дай мне. Чего это я пойду, сам иди, и Сантьяго отпихнул Попейе, а Попейе – Сантьяго, никуда не пойду, расстегнутая одежда и взлохмаченные волосы, мелькание рук и ног, сбитое одеяло. Вы меня задушите сейчас, мне дышать нечем: ах, ты смеешься, плутовка. Да отпустите меня, слышится задавленный ее вскрик, прерывистое звериное дыхание, и вдруг – тсс! и опять толчки и вскрики. Тсс, – зашипел Сантьяго, тсс, – это уже Попейе, – дверь! Это Тете! подумал он и весь обмяк. Сантьяго подскочил к окну, а он не мог пошевелиться: Тете! Тете! – Ну, Амалия, нам пора, – Сантьяго поставил бутылку на стол. – Спасибо за угощение.