Хо́рхе Ма́рио Пе́дро Варгас Льоса – Разговор в «Соборе» (страница 24)

– На севере-то все в порядке, – сказал полковник Эспина. – А с головой у тебя как? Мне со всех сторон докладывают: «Полковник, Сан-Маркос обложили, полковник, штурмовые группы ворвались в университет!» А я, министр, узнаю об этом в последнюю очередь! Вот я и спрашиваю тебя, Кайо: ты в своем уме?

Ястреб, дернувшись несколько раз в агонии, вытянулся, выпачкал алым серый цинк, скатился к самому краю и рухнул вниз, где жадные руки схватили его, разодрали на части, вырывая перья, под смех и брань, и у кирпичной стены уже затрещал, разбрасывая искры, костер.

– Ну, что я говорил? – сказал Трифульсио. – Зуб мой при мне останется. Я попусту болтать не люблю и за слова свои отвечаю.

– Мы вскрыли этот гнойник за каких-то два часа и никого не потеряли, – сказал Бермудес. – А ты вместо благодарности спрашиваешь, не рехнулся ли я. Это несправедливо.

– Мамаша моя тоже его после того раза не видела, – говорит Амбросио. – Она думала, он таким на свет уродился, ниньо.

– Ведь за границей во всех газетах поднимут вой, – сказал полковник Эспина, – а нам это сейчас совсем ни к чему. Разве ты не знаешь, президент хочет, чтоб все было тихо.

– Нам совсем ни к чему иметь в самом центре Лимы очаг мятежа, – сказал Бермудес. – Через несколько дней можно будет вывести оттуда войска, открыть Сан-Маркос, вот тогда все и будет тихо.

Он с трудом прожевывал кусок птичьего мяса, выхваченного из огня голыми руками, и руки его горели, и на смуглой коже лиловели царапины, и жаровня, где испекли его добычу, еще дымилась. Он сидел на корточках в затененном цинковым навесом углу, полуприкрыв глаза – то ли от солнца, то ли чтобы полнее было блаженство, рождавшееся в челюстях, на языке, в глотке, которую сладостно царапало и обжигало полусырое мясо с не до конца выщипанными перьями.

– И, наконец, никто не давал тебе разрешения на это, – сказал полковник Эспина. – Это компетенция министра. Нас еще многие не признали. Воображаю, в каком бешенстве президент.

– Зуб даю, гости будут, – сказал Трифульсио. – Зуб даю, они уже тут.

– Нас признали Соединенные Штаты, и это самое главное, – сказал Бермудес. – И насчет президента ты, Горец, можешь не беспокоиться. Перед тем как отдать приказ, я ввел его в курс дела.

Остальные бродили на лютом солнцепеке, – примирившиеся со своей участью, не затаившие зла, не помнившие обид, словно и не они только что оскорбляли друг друга, толкали, били, хватая самые лакомые куски, или, присев под стеной, дремали – грязные, босые, ошалевшие от голода, жары и досады – или лежали, хватая воздух распяленными ртами, прикрыв глаза от зноя и блеска.

– Интересно, по чью душу, – сказал Трифульсио.

– Он ведь мне ничего плохого не сделал, – говорит Амбросио. – До той ночи. Сердиться на него было не из-за чего, да и любить не за что. А вот в ту ночь мне стало его жалко.

– Я обещал ему, что убитых не будет, – сказал Бермудес, – и обещание свое сдержал. Вот пятнадцать полицейских досье. Вычистим Сан-Маркос и можно возобновить занятия. Чем ты недоволен, Горец?

– Не потому жалко, ниньо, что он отсидел, – говорит Амбросио, – а потому, что уже на человека мало был похож. Босой, ногтищи вот такие, весь в каких-то струпьях, в коросте, в грязи. Честно.

– Ты действовал так, словно меня и в помине нет, – сказал полковник Эспина. – Почему бы не спросить?

Дон Мелькиадес шел по коридору в сопровождении двух надзирателей, а следом за ним шагал высокий мужчина в соломенной шляпе – от порывов горячего ветра поля ее и тулья трепетали, словно сделаны были из шелковой бумаги, – белый костюм, а сорочка, повязанная черным галстуком, – еще белей. Потом они остановились, и дон Мелькиадес заговорил с ним, показывая на кого-то во дворе.

– Почему? – сказал Бермудес. – Потому что не хотел подставлять тебя под удар. У них могло быть оружие, они могли оказать сопротивление, и я не хотел, чтобы тебя обвиняли в кровопролитии.

Нет, это явно был не адвокат, ему отродясь не доводилось видеть, чтобы адвокат щеголял в такой белоснежной паре, но и не начальство – тогда бы им дали не обычную баланду, а, скажем, менестрас, и заставили бы подмести в камерах и в сортире, как всегда, когда приезжала инспекция. Нет, не адвокат и не начальство, но кто ж тогда?

– Если б пришлось стрелять, твоя политическая карьера была бы непоправимо испорчена, – сказал Бермудес. – Я принял решение, и я нес бы за его последствия полную ответственность. В случае чего я ушел бы в отставку, а ты, Горец, остался бы без единого пятнышка.

Он перестал грызть уже дочиста обглоданную кость, но не выпустил ее из рук, весь напрягся, втянул голову в плечи, испуганно стрельнул глазами в коридор, но дон Мелькиадес продолжал показывать на него и подавать знаки ему.

– Но все прошло гладко, и все сочтут это твоей заслугой, – сказал полковник Эспина. – Президент наверняка решит, что у моего протеже отваги побольше, чем у меня.

– Эй, как тебя там! – закричал дон Мелькиадес. – Трифульсио! Не видишь, что ли, – я тебя, тебя зову! Чего разлегся?

– Президент знает, кому я обязан своей должностью, – сказал Бермудес. – Он знает, что стоит тебе бровью повести, как я откланяюсь и снова примусь продавать трактора.

– Эй! – подхватили, замахали руками надзиратели. – Эй, ты!

– Три ножа и несколько бутылок «коктейля Молотова», которые мы обнаружили, – явно недостаточно. Скажут: и этого вы так перепугались? Поэтому я приказал добавить специально для газетчиков еще немного револьверов, ломиков, тесаков.

Он вскочил, пробежал, поднимая пыль, через двор и остановился в метре от дона Мелькиадеса. Остальные тоже подняли головы, вытянули шеи, глядели и молчали. Те, кто бродил взад-вперед, остановились, те, кто дремал, встрепенулись: все уставились на него, а с неба лился теперь расплавленный металл.

– Ах, ты еще и журналистов оповестил? – сказал полковник Эспина. – Тебе, стало быть, неизвестно, что все заявления для печати подписывает министр, и пресс-конференции проводит тоже только министр?

– Ну, Трифульсио, подними-ка этот бочонок, покажи дону Эмилио Аревало, на что ты способен, – сказал дон Мелькиадес. – Не подкачай, я за тебя поручился.

– Журналистам я сказал, что информацию они получат от тебя, – ответил Бермудес. – Вот подробный доклад, имена-фамилии, захваченное оружие – пусть пощелкают.

– Я ничего такого не сделал, дон! – заморгав, крикнул Трифульсио, потом подождал немного и снова крикнул: – Я ни в чем не виноват! Клянусь, дон Мелькиадес!

– Ладно, вопрос исчерпан, – сказал полковник Эспина. – Учти, я сам собирался ликвидировать Сан-Маркос сразу после того, как разберусь с профсоюзами.

Черная бочка цилиндрической формы стояла у перил, как раз под доном Мелькиадесом, надзирателями и неизвестным господином в белом. Заинтересованные, оживившиеся, равнодушные взгляды устремились на бочку и на Трифульсио.

– Учту, – сказал Бермудес. – Только Сан-Маркос далеко не ликвидирован, но момент для ликвидации самый подходящий. Двадцать шесть арестованных – это боевики, а большинство главарей пока гуляют на свободе. Сейчас их надо брать.

– Ну-ну-ну, не дури, – сказал Мелькиадес. – Подними бочоночек. Я знаю, знаю, ты ни в чем не виноват. Давай, покажи свою силу сеньору Аревало.

– Профсоюзы важнее Сан-Маркоса, – сказал полковник Эспина. – Их-то и надо чистить в первую голову. Пока они помалкивают, но АПРА сильна в рабочей среде, и достаточно одной искры, чтобы рвануло.

– А в камере я напачкал, потому что живот схватило, – сказал Трифульсио. – Никакого терпежу не было, дон Мелькиадес, верьте слову.

– Вычистим, – сказал Бермудес, – вычистим все, что надо будет, Горец.

Господин в белом засмеялся, и дон Мелькиадес засмеялся, и даже во дворе послышались смешки. Господин в белом придвинулся к перилам вплотную, сунул руку в карман и вытащил оттуда что-то блестящее.

– Ты читал эту нелегальную газетенку «Трибуна»? – спросил полковник Эспина. – Они поносят последними словами и вооруженные силы, и меня. Надо бы сделать так, чтобы этот вонючий листок больше не выходил.

– Целый соль за то, что подниму бочку, дон? – Трифульсио закрыл глаза, открыл глаза и тоже засмеялся. – Это пожалуйста, дон, с нашим удовольствием.

– Конечно, дон, в Чинче много о нем говорили, – сказал Амбросио. – Говорили, будто он изнасиловал малолетнюю, ограбил кого-то, а кого-то убил в драке. Многовато получалось, брехня, наверно. Но кое-что – правда, почему бы иначе сидеть ему столько лет?

– Вы, военные, уже двадцать лет ломаете себе голову над АПРА, – сказал Бермудес. – А ведь лидеры ее одряхлели и коррумпировались и не хотят класть голову на плаху. Ничего не рванет, ни взрыва, ни революции не произойдет. А газетенка будет прикрыта, это я тебе обещаю.

Он поднес ладони к самому лицу (под глазами и на шее были уже глубокие морщины, и в курчавых бакенбардах проглядывала седина), поплевал на них, крепко потер и шагнул к бочке. Взялся за нее, пошатал, словно проверяя, прочно ли стоит, потом приник к ее железному телу длинными ногами, выпуклым животом, широкой грудью, вцепился длинными руками и, словно в любовном неистовстве, рванул.

– Я никогда его больше не встречал, но слышал много, – говорит Амбросио. – Его видали то там, то тут, по всему департаменту, во время выборов пятидесятого года, он агитировал за сенатора Аревало: плакаты клеил, листовки бросал. Да, за сенатора Эмилио Аревало, того самого, друга дона Фермина.