Хо́рхе Ма́рио Пе́дро Варгас Льоса – Разговор в «Соборе» (страница 26)

– Полковник Молина – фигура чисто декоративная, а от вас зависит бесперебойная работа всех маховиков и шестерней, – сказал Бермудес. – И это тоже поведал мне ваш дядюшка.

– Мечта у нее была в лотерею выиграть, – сказал Амбросио.

– Могу себе представить, как работало ваше министерство при Бустаманте: апристы – на всех постах, поголовный саботаж, – сказал капитан Паредес. – Однако он им не слишком помог.

Он влетел в комнату, вопя и колотя себя в грудь, и вторая женщина, вскрикнув от неожиданности, перекрестилась. Томаса, припав к полу, смотрела на него, и страх постепенно исчезал с ее лица. Молча и решительно она ткнула кулаком в сторону двери. Однако Трифульсио и не думал послушаться: он захохотал, весело повалился на пол и стал скрести себя под мышками.

– Они, по крайней мере, успели замести следы, – сказал Бермудес. – Архивы приведены в полную негодность, картотеки уничтожены. Надо все начинать сначала. Об этом я и хотел поговорить с вами, капитан. Военная контрразведка может оказать нам большую помощь.

– Ты ведь возишь сеньора Бермудеса? – сказал Лудовико. – Рад с тобой познакомиться, Амбросио. Поможешь нам?

– Разумеется, сеньор Бермудес, мы будем тесно взаимодействовать с вами, – сказал капитан Паредес. – Мы готовы предоставить вам любые интересующие вас сведения.

– Зачем приперся, кто тебя звал сюда? – зарычала Томаса. – Тебя здесь каторжным считают, а ты каторжный и есть! Видишь, моя подружка перепугалась, убежала. Когда тебя выпустили?

– Мне этого мало, капитан, – сказал Бермудес. – Я хотел бы располагать всей картотекой военной контрразведки в полном объеме. Снять копии со всех дел.

– Его зовут Иполито, – сказал Лудовико. – Здоров как конь, и ума столько же. Сейчас он придет, я тебе его покажу. Он в начальники не выйдет, слишком глуп. Я – другое дело, если повезет, конечно. А ты, Амбросио, неужели так до гроба и будешь баранку крутить?

– Наши картотеки неприкосновенны, – сказал капитан Паредес, – они составляют военную тайну. Я доложу полковнику Молине, но и он, боюсь, не сможет решить этот вопрос. Пусть ваш министр направит отношение нашему.

– Да уж, она вылетела отсюда, как будто я черт с рогами, – засмеялся Трифульсио. – Слушай, Томаса, дай-ка мне этого, я с голоду помираю, страшно жрать хочется.

– Вот этого как раз и не следует делать ни в коем случае, – сказал Бермудес. – Нужно, чтобы копии попали ко мне без ведома полковника Молины и, разумеется, военного министра. Вы меня понимаете?

– Каторжная у нас работа, Амбросио, – сказал Лудовико. – Часами, сутками бьешься, все жилы вымотаешь, охрипнешь, и тебя же потом ругают, и сеньор Лосано грозится жалованье срезать. У нас все надрываются, кроме этого долболоба Иполито. Знаешь почему?

– Как же я могу передать вам копии совершенно секретных документов без ведома моих прямых начальников? – сказал капитан Паредес. – Ведь в них «жизнь и приключения» всего офицерского корпуса и еще тысяч гражданских лиц. Это – святое. Как золотой запас Государственного банка.

– Да-да, тебе, конечно, надо уходить, только успокойся, выпей вот рюмку, – сказал дон Фермин, – и расскажи с самого начала, как было дело. Да перестань же плакать.

– Вы совершенно правы, капитан, я прекрасно понимаю, что эти документы – дороже золота, – сказал Бермудес. – Понимает это и ваш дядюшка. Именно поэтому мы и должны договориться между собой сами, никого не посвящая.

– Нет-нет, что вы, я вовсе не хочу ущемить интересы полковника Молины, с чего вы взяли?

– Потому что он с полчасика поработает над задержанным и в такой раж входит, что хоть веди его на случку, – сказал Лудовико. – Возбуждается, по-научному говоря. Нормальный человек устает, выматывается, а у него все наоборот, понимаешь? Ну, да ты его сейчас сам увидишь.

– Напротив, мы его повысим, продвинем по службе, – сказал Бермудес. – Переведем на строевую должность или в штаб. Всякому ясно, что заменить полковника Молину на посту начальника военной контрразведки можете только вы. И вот тогда мы объединим наши службы – скромно, тихо, без огласки.

– Еще чего: переночевать! – сказала Томаса. – Ты не то что часа – минуты здесь не останешься! Убирайся, Трифульсио.

– Непостижимо, как вы влезли в душу моего дядюшки, сеньор Бермудес, – сказал капитан Паредес. – За полгода добились большего, чем я – за всю жизнь: он вам доверяет. Я шучу, шучу, Кайо – мы ведь можем перейти на «ты»?

– И ведь врут-то они, Амбросио, не потому, что герои, а потому, что кишка тонка, – сказал Лудовико, – это сразу видно. Спросишь: кто у вас главный? – Такой-то, сякой-то. Ладно. Спрашиваешь: с какого времени состоишь в АПРА? – Вообще не состою. – Ах, не состоишь? Откуда ж тогда знаешь про такого-то, про сякого-то? – Я и не знаю. В общем, сказка про белого бычка. Адская работа, Амбросио, на износ.

– Вот твой дядюшка понимает, что власть зависит от службы безопасности, – сказал Бермудес. – Сейчас – сплошное ликование, но очень скоро объявятся разочарованные, пойдет борьба интересов, и тогда все будет зависеть от того, сумеет ли наше ведомство нейтрализовать обиженных и тех, кто считает, что ему не воздано и недодано.

– Я и не собирался у тебя жить, я в гости пришел, – сказал Трифульсио. – Я теперь наймусь к одному богатею из Ики, Аревало его зовут. Ей-богу, Томаса.

– Еще бы, – сказал капитан Паредес. – Когда изведем апристов, у президента отыщутся враги из числа прежних приверженцев режима.

– Ты кто: коммунист? априст? – Нет, я не коммунист и не априст, – сказал Лудовико. – Ты – слизняк, друг любезный, тебя еще пальцем не тронули, а ты уже врешь. И вот так – часами, часами, Амбросио, до посинения. А Иполито это только горячит и распаляет, понимаешь теперь, из каких он?

– Вот почему и нельзя жить одним днем, – сказал Бермудес. – Сегодня основная угроза исходит от штатских, завтра нам придется иметь дело с военными. Вот почему вокруг ваших картотек столько секретности.

– Ты даже не спросил, где могилка Перепетуо, жив ли твой Амбросио, – сказала Томаса. – Ты, верно, и не вспоминал про своих сыновей!

– Женщина она была веселая, дон, жизнелюбивая такая, – сказал Амбросио, – а свела ее судьба с гадом, который родного сына мог ограбить. Но, с другой стороны, не полюбила б она его, и меня бы не было. Я-то в выигрыше.

– Сколько же можно жить в гостинице, Кайо? – сказал полковник Эспина. – Пора нанять квартиру. И потом, что это еще за штуки – почему ты не пользуешься автомобилем, он тебе положен по должности.

– До покойников мне дела нет, – сказал Трифульсио. – А с Амбросио хотелось бы повидаться. Он с тобой живет?

– У меня никогда не было машины, вот и все, – сказал Бермудес. – Такси удобней. Но, пожалуй, ты прав, Горец, буду ездить, если ее, конечно, моль не съела.

– Амбросио завтра уезжает в Лиму, там будет работать, – сказала Томаса. – Зачем тебе с ним видеться?

– Рассказали бы – не поверил, – сказал Лудовико, – но в том-то и штука, что я своими глазами видел.

– Скромность, конечно, украшает, Кайо, но не до такой же степени, – сказал полковник Эспина. – Твой пост открывает перед тобой широкие возможности, глупо ими не пользоваться. А ты проводишь у себя в кабинете по пятнадцать часов, в жизни существует не только работа. Иногда полезно встряхнуться.

– А мне любопытно взглянуть, каким он стал, – сказал Трифульсио. – Погляжу и, честное слово, уйду.

– Привели нам тут одного из Витарте, – сказал Лудовико. – Допрашивали его мы с Иполито, из начальства никого не было, людей не хватает. Тут-то я и увидал.

– Верно, верно, Горец, – сказал Бермудес, – погоди, вот управлюсь с самым неотложным, тогда и сниму квартиру, и заживу как человек.

– Раньше он здесь работал, на междугородных рейсах, – сказала Томаса. – Но в Лиме ему будет лучше, я его не отговаривала, наоборот: уезжай, говорю, сынок.

– Врезал он ему, гляжу – тот весь мокрый от пота, – сказал Лудовико, – потом еще, и еще, и еще, и кончилось тем, что тот понес всякую околесицу, как ненормальный. А я гляжу: у Иполито сейчас штаны треснут, колом стоит.

– Вон ты какой вымахал, – сказал Трифульсио.

– Я говорю: оставь его, видишь, он не в себе, толку не добьешься, – сказал Лудовико. – Оставь, говорю, дорвался. А он даже не слышит меня, Амбросио. Клянусь тебе, все так и было. Ну, ты сам увидишь, я вас познакомлю.

– На вас все наши надежды, – сказал дон Фермин. – Без вас нам из этой трясины не выбраться.

– Я ждал вас, – сказал Амбросио, – но не знал даже, что вас должны отпустить.

– Мы – в трясине? – сказал полковник Эспина. – Вы шутите, дон Фермин? Если уж наша революция не дала мощный толчок, то кто ж тогда?

– Фермин совершенно прав, полковник, – сказал Эмилио Аревало. – Никакого импульса мы не получим, пока не проведем выборы, пока генерал Одрия, так сказать, не будет миропомазан народным волеизъявлением.

– Спасибо, не гонишь, как твоя мамаша, – сказал Трифульсио. – Смотри-ка, ты вырос, совсем взрослый, отца догнал.

– Да, полковник, выборы, если угодно, – это дань внешним приличиям, но дань необходимая.

– Ну, посмотрел, теперь убирайся, – сказала Томаса. – Ему завтра рано утром ехать, а у него и вещи не собраны.

– Но до начала избирательной кампании надо утихомирить страну, то есть покончить с апристами, – сказал доктор Ферро. – В противном случае выборы взорвутся у нас в руках, подобно петарде.