Хо́рхе Ма́рио Пе́дро Варгас Льоса – Разговор в «Соборе» (страница 28)

– Да Господь с вами, – сказал дон Фермин, – моя жена изведется и меня изведет. Чиспаса – одного! – за границу! Как можно! Соила никогда не согласится. Она на него не надышится.

– Никуда мы не пойдем, – сказал Трифульсио. – Хватит с меня и этого. Я ж в долг беру, начну работать в Ике – верну. Чего ты испугался? Что я перышко достал? Ты же мой сын. Я ничего тебе не сделаю, не бойся. А долг верну. Честное слово.

– А с младшим тоже проблемы? – сказал Бермудес.

– Не надо мне ничего возвращать, я вам их так дал, – сказал Амбросио. – И ничего я не испугался. Только не надо было на меня с ножом, ей-богу, не надо. Вы ж мой отец, я вам все отдам, только попросите. Пойдемте домой, я вам еще четвертной дам.

– Нет, Сантьяго – полная противоположность брату, – сказал дон Фермин. – Круглый отличник, первый ученик. Его как раз не понукать надо, а сдерживать, чтоб вконец не заучился. Очень славный мальчишка, дон Кайо.

– Ты небось думаешь: папаша-то оказался еще почище, чем Томаса рассказывала? – сказал Трифульсио. – Ну, вытащил перо, но я бы его в ход не пустил, даже если б ты ни гроша мне не дал. Клянусь тебе чем хочешь, верну я тебе твою десятку.

– Вижу, он ваш любимец, – сказал Бермудес. – А он какую же стезю себе избрал?

– Дело ваше, – сказал Амбросио. – Хотите вернуть – возвращайте. А вообще забудьте об этом, как я забыл. Может, пойдем домой: я дам еще пять фунтов.

– Он только на втором курсе, – сказал дон Фермин. – Должно быть, сам еще не знает. Нет-нет, я всех троих люблю одинаково. Но Сантьяго – моя гордость. Ну, вы понимаете.

– Небось думаешь: папаша-то – хуже пса, родного сына ограбил, – сказал Трифульсио. – Я же отдам.

– Мне немного завидно слушать вас, сеньор Савала, – сказал Бермудес. – Должно быть, отцовство, помимо хлопот и проблем, приносит и немало счастья.

– Да я верю вам, верю, – сказал Амбросио. – Хватит об этом, забудьте.

– Вы живете в Маури? – сказал дон Фермин. – Я вас подвезу.

– И ты не стыдишься, что у тебя такой отец? – сказал Трифульсио. – Ну, говори как на духу.

– Нет, благодарю вас, я хочу пройтись, – сказал Бермудес. – Тут близко. Очень был рад с вами познакомиться, сеньор Савала.

– С чего вы взяли, что я вас стыжусь? – сказал Амбросио. – Хотите, вместе сходим в заведение?

– Ты здесь? – сказал Бермудес. – Что ты тут делаешь?

– Нет, не хочу, чтоб нас видели вместе, – сказал Трифульсио. – Иди пакуй свой чемодан. Ты – хороший сын, дай бог, чтоб в Лиме счастье тебе улыбнулось. А деньги я верну, не сомневайся, Амбросио.

– Меня, дон Кайо, гоняли туда-сюда, часами заставляли ждать, – сказал Амбросио. – Хотел уж в Чинчу возвращаться несолоно хлебавши.

– Как правило, дон Кайо, водитель этой машины – наш сотрудник, – сказал доктор Альсибиадес. – Он же отвечает за вашу жизнь. Но если вы предпочитаете…

– Я, дон Кайо, работу искать приехал, – сказал Амбросио. – Надоело автобус этот вшивый водить. Думал, может, вы меня куда пристроите.

– Да, милый доктор, предпочитаю, – сказал Бермудес. – Я знаю этого малого очень давно и доверия у меня к нему больше, чем к неведомому агенту. Он в приемной, займитесь им, если не трудно.

– Вожу я прекрасно, а Лиму изучу в два счета, дон Кайо, – сказал Амбросио. – Вам правда шофер нужен? Ох, да я об этом и не мечтал!

– Да-да, я, я этим занимаюсь! – сказал доктор Альсибиадес. – Пусть его зачислят, внесут в списки, оформят и что там еще? И автомобиль покажите.

– Ладно, беру тебя на службу, – сказал Бермудес. – Повезло тебе.

– Будь здоров, – говорит Сантьяго.

VIII

Книжная лавка помещалась на задах многобалконного дома – пройди через двор, отвори хлипко дрожащую дверь – и вот она: горы книжек и ни одного покупателя. Сантьяго пришел, когда еще девяти не было, постоял у полок, перелистал страницы подпорченных временем книг и выцветших журналов. Седобородый старичок-хозяин посмотрел на него равнодушно – милый старый Матиас, думает он, – и уже не сводил цепкого взгляда искоса, а потом подошел поближе: что вам угодно? Что-нибудь о Французской революции. А-а! заулыбался старичок, прошу сюда. Иногда спрашивали: «Простите, здесь проживает Анри Барбюс?», а иногда: «Скажите, дон Бруно Бауэр дома?», а иногда случались забавные недоразумения, помнишь, Савалита? Старичок провел его в комнату, где по углам серебрилась паутина, лежали огромные кипы газет, а вдоль стен навалены были книги, показал на кресло – садитесь, пожалуйста, – говорил он с едва заметным кастильским акцентом, глаза были необыкновенно живые и выразительные, и маленькая седая бородка – хвоста не привели? Надо быть очень осторожным, от вас, молодых, все зависит.

– До семидесяти лет дожить, Карлитос, и сохранить эту чистоту, – сказал Сантьяго. – Таких, как он, я больше не встречал.

Старик ласково подмигнул ему и вернулся в патио. Сантьяго просмотрел выходившие в Лиме журналы – «Варьедадес» и «Мундиаль», думает он, – отобрал те, в которых были статьи Мариатеги и Вальехо.

– Да, в те времена перуанцы читали Вальехо и Мариатегу, – сказал Карлитос, – а теперь мы с тобой читаем друг друга. Какое падение!

Через несколько минут вошли, держась за руки, Хакобо и Аида. Нет, никакого червячка, ни змеи, ни лезвий, ни клинков, вспарывавших ему нутро, – так, булавочкой кольнуло, не более того, кольнуло и прошло. Он видел, как они, не замечая его, стояли в обнимку у ветхих полок, видел потерянно-счастливое лицо Хакобо, и то, как отпрянули они друг от друга, когда снова появился Матиас, как улыбка на лице Хакобо сменилась хмурой сосредоточенностью, глобальной серьезностью – вот уже несколько месяцев он не расставался с этой миной. Он носил теперь один и тот же коричневый костюм, мятую сорочку, узел галстука всегда был распущен. Вашингтон шутил по этому поводу, что Хакобо работает под пролетария, думает он, и потому бреется раз в неделю, а ботинки вообще никогда не чистит. Скоро Аида его бросит, смеялся Солорсано.

– Такая конспирация была потому, – сказал Сантьяго, – что как раз в тот день решили от слов переходить к делу. Мы решили, Карлитос: хватит разговоров. – Когда это было, Савалита? На третьем курсе, между воззванием компартии и этой встречей у букиниста? От чтения рефератов и дискуссий перешли к распространению в университете листовок, из пансиона глухой хозяйки Эктора перебрались на улицу Римак и в лавку Матиаса, от опасных шуток – к нешуточной опасности. Да, это было в тот день. Кружки работали отдельно, Хакобо и Аиду он встречал только в Сан-Маркосе, были, наверно, и другие кружки, но когда об этом спрашивали Вашингтона, тот отшучивался: «В рот, закрытый наглухо, не влетит муха». Но однажды утром вызвал их и сказал – когда, где, кто: Сантьяго, Аида, Хакобо, больше никого. Он познакомит их с товарищем из Кауйде, ему можно задать любые вопросы, он разрешит любые сомнения, да, в ту ночь ты тоже не спал, думает он. Иногда из патио показывался Матиас, улыбался им, а они курили, листали журналы, поглядывали то на дверь, то на улицу.

– Велели быть к девяти, а сейчас уже половина десятого, – сказал Хакобо. – Наверно, не придет.

– Аида сильно изменилась за это время, – сказал Сантьяго. – Все шутила и, кажется, была счастлива. А он – наоборот: был все время насуплен, всклокочен, перестал за собой следить. На людях почти не разговаривал с Аидой, не улыбался ей при нас. Он стеснялся своего счастья, Карлитос.

– Он хоть и коммунист, а все же перуанец, – сказала Аида. – К десяти явится, вот увидите.

Было без четверти десять, когда в воротах мелькнуло птичье лицо и человек с прыгающей походкой, с бумажно-бледным лицом, в костюме с чужого плеча и в ярко-красном галстуке, поговорив с Матиасом, оглянулся по сторонам и пошел по двору. На пороге комнаты он улыбнулся – прошу простить за опоздание – протянул тонкую руку – автобус сломался, – а они в замешательстве уставились на него.

– Спасибо, что дождались. – Манера говорить у него была под стать лицу и рукам: сухая, четкая, энергичная. – Братский привет от Кауйде, товарищи.

– Нас впервые назвали товарищами, Карлитос, – сказал Сантьяго, – и ты, наверно, представляешь себе, как заколотилось сентиментальное сердечко Савалиты. – Я знал его только по партийной кличке, да и видел всего несколько раз. Он работал в рабочей секции, я – в университетской. В то утро, думает он, мы не знали, что Льяке во время переворота Одрии учился на юридическом, что его арестовали, когда полиция штурмом взяла Сан-Маркос, пытали и выслали из страны в Боливию, что в Ла-Пасе он отсидел полгода в тюрьме, что нелегально вернулся в Перу; мы увидели только, что он похож на птицу, мы слышали его резкий высокий голос, рассказывавший об истории компартии, и следили за кругообразным движением судорожно дергавшейся желтой ладони, и замечали, что он искоса поглядывает то на улицу, то в патио. Партия была создана Хосе Карлосом Мариатеги, относительно недавно, что кадры ее только начинали завоевывать влияние в рабочей среде, он хотел доказать, что доверяет нам, и не скрывал ни ее тогдашней малочисленности, ни слабости по сравнению с АПРА. Это был ее звездный час, эпоха газеты «Лабор» и журнала «Амаута», эпоха, когда возникали профсоюзы и студенты разъезжались на работу среди индейских племен. Но когда в 1930 году Мариатеги умер, к руководству пришли проходимцы и оппортунисты, – и старик Матиас умер, а на месте его лавки вознесся бетонный куб, – которые избрали позорную тактику заигрыванья с массами, и массы немедленно попали под влияние апристов – а что же сталось с товарищем Льяке, Савалита? Да, в руководство партии проникли авантюристы типа Равинеса, ставшего агентом империализма и помогавшего Одрии свалить Бустаманте, – может, он изменил делу борьбы? устал от постоянного удушья, женился, завел детишек и служит в каком-нибудь министерстве? – и оппортунисты вроде Террероса, который уверовал, стал настоящим святошей, надел лиловую хламиду и носит крест на процессиях в честь Тела Христова, – а может быть, не отступился, и его каркающий голос и сейчас еще раздается в каком-нибудь студенческом кружке? или он в тюрьме? Предательства и репрессии ослабили партию, вопрос стоял о самом ее существовании – или стал просоветским, или прокитайским, или одним из тех приверженцев Кастро, которые погибли в геррилье? или троцкистом? – но когда в 1945 году к власти пришел Бустаманте, партия возродилась на началах легальности и развернула в рабочей среде борьбу с реформистами-апристами – может, он ездил в Москву, в Пекин, в Гавану? – но после военного переворота Одрии партию ждали новые испытания – и его обвиняли в сталинизме, в ревизионизме, в авантюризме? – поскольку весь Центральный комитет и десятки лидеров, рядовых борцов и сочувствующих были схвачены, посажены, высланы, а многие – убиты – вспоминал ли он про тебя, Савалита? про эту встречу в лавке букиниста Матиаса и про другую встречу в отеле «Могольон»? – но уцелевшие ячейки медленно и кропотливо возрождаются «Организацией Кауйде», которая выпустила свой манифест и разделилась на две секции – рабочую и университетскую. Вот, товарищи, как обстоят дела.