Хлоя Уолш – Спасти 6-го (страница 6)
Господи! Я только пошел в среднюю школу, до тринадцатилетия еще целый месяц. Спрашивается, какие у меня шансы против здоровенного мужика?
Правильно, никаких, и Даррен прекрасно это знал, но тем не менее бросил меня на произвол судьбы.
В двенадцать мне выпало биться на передовой в семейной войне. Противник был на порядок крупнее и сильнее, а единственный союзник кинул в решающий момент.
В то утро, когда Даррен провожал меня в школу, я нутром чуял: что-то неладно. Его поведение, признание в любви, то, как он уходил, – пока я окликал его снова и снова, как сопливый пацан.
Первые пару-тройку дней после внезапного исчезновения брата я, затаив дыхание, молил лишь об одном – чтобы случилось чудо и Даррен снова возник на пороге.
Для меня, закоренелого атеиста и циника, это было чем-то совершенно диким.
Однако в тот вечер, придя из школы и обнаружив, что брата нет, я как заведенный твердил клятвы чуваку на небе, обещая ему все, что угодно, в обмен на благополучное возвращение Даррена.
Моего союзника в неравной борьбе.
К несчастью, Бог молитвам не внял, и буквально через несколько недель мое и без того нерадостное существование превратилось в лютый кошмар.
Прятаться за закрытой дверью было стремно, уязвленное самолюбие требовало реванша, однако в глубине души я понимал: высунуться сейчас означает подписать себе смертный приговор. Учитывая, что меня и так чуть не убили…
В гробовой тишине раздались громкие всхлипы. От неожиданности я треснулся затылком о дверь, которую подпирал всем телом, и, сжав в руке клюшку, стиснул зубы, чтобы не выругаться вслух.
– Не обращай внимания, – велел я кому-то из ребят, понятия не имею, кому именно, поскольку все три малявки, вынужденные прозябать в этом кошмаре под названием «дом», прятались у меня на верхнем ярусе. – Просто отключись.
– Мне страшно, Джо, – всхлипнул Тайг, высунувшись из-под одеяла. – А вдруг он снова обидит маму?
– Не обидит, – скрепя сердце соврал я шестилетнему брату. – С ней полный порядок. А теперь спать.
– Не могу, – захлюпал он носом.
– Надо, Тайг, – шикнула на него наша десятилетняя сестра. – Если он поймет, что мы не спим, нам конец.
– Заткнись, Шаннон, – провыл Тайг. – Мне страшно…
– Всем страшно, – ласково увещевала его Шаннон, появившись из-под одеяла с трехлетним Олли в обнимку. – Поэтому мы должны сидеть тихо.
– Так, народ, а ну быстро спать, – скомандовал я, вновь принимая на себя бесцеремонно навязанную роль защитника. – Вы в порядке. Мама в порядке. Мы в порядке. Все просто зашибись.
– А если он опять сделает маме больно?
Я не сомневался, что именно этим он сейчас и занимается, к гадалке не ходи.
И самое паршивое – ничего нельзя предпринять.
Хотя, Бог свидетель, я пытался.
Сломанный нос – наглядное свидетельство того, насколько я беспомощен перед нашим отцом-садистом.
К счастью, ни Тайг, ни Шаннон толком не понимали, как именно отец обижает мать.
Я же, на свою беду, уже к десяти годам постиг значение слова «изнасилование».
На тот момент мне не раз доводилось наблюдать, как он наваливается на нее сверху, доводилось слышать зловещее «насиловать», но лишь в десять лет я впервые сопоставил это слово с происходящим в доме и осознал, что конкретно вытворяет отец.
Мое провальное вмешательство закончилось тем, что мама – избитая, окровавленная, голая ниже пояса – выдворила меня из кухни, где лежала, распростертая на полу. В ее глазах застыл невнятный упрек. Но прежде чем я успел унести ноги, отец вдоволь накостылял по моей цыплячьей шее.
Теперь, когда я увидел изнасилование во всей красе, решение молчать о семейных разборках лишь окрепло.
Даррена неоднократно насиловали за те полгода, что мы с Шаннон провели в приемной семье. Мне напоминали об этом по поводу и без, внушая неизгладимое чувство вины и желание держать рот на замке.
«Запомни, Джоуи, запомни хорошенько: как бы ни издевался отец, все лучше, чем…»
«Думаешь, тебе тяжело? Да ты и не догадываешься, какой ты везунчик…»
«Тебя опекуны кормили мороженым и пирожными, а моя жизнь рухнула…»
«Не хнычь. По сравнению со мной ты легко отделался. Поэтому хватит себя жалеть…»
«Ты хотя бы представляешь, что творится в приемных семьях? Хочешь, чтобы Тайг или Шаннон прошли через то же, что и я? Мой тебе совет – помалкивай. Отцовские фокусы еще можно пережить, в отличие от сам знаешь чего…»
Воочию убедившись в правоте Даррена, я поклялся, что никогда и ни при каких обстоятельствах не позволю опеке забрать мелких.
Только через мой труп! И это не пустые слова.
Я скорее сдохну, чем допущу подобное.
С того памятного вечера я перестал спать ночами. Не отваживался. Душераздирающая возня за дверью родительской спальни, мамины всхлипывания вперемежку со стонами преследовали меня днем и ночью, неотступно звучали в ушах, сводили с ума.
Даже когда в доме царила тишина, спокойнее не становилось. Гробовое молчание пугало сильнее маминых воплей.
Если кричит, значит жива.
Молчание означает смерть.
Помню, как лежал, скрючившись на постели, силясь уловить сквозь запертую дверь скрип пружин, похотливый стон или приглушенные рыдания.
Постепенно рассудком овладевала паника, и я по десять раз за ночь вскакивал с кровати и замирал часовым перед комнатой сестры из страха, что какой-нибудь скот вроде нашего папаши вздумает на нее посягнуть.
Пока мы находились под одной крышей, я хотя бы мог защитить сестренку. Защитить всех младших, принять на себя удар и обеспечить им относительное подобие детства.
Стоит мне открыть рот и пожаловаться, нас всех отдадут под опеку. И наверняка распределят по разным семьям. А при таком раскладе мне никак не удастся спасти малявок от озабоченных скотов, которые, если верить Даррену, поджидают повсюду.
«Ты думаешь: „Со мной такого не случится“. Но ты заблуждаешься…»
«Вам с Шаннон повезло попасть в хорошую приемную семью. Но это скорее исключение…»
«Я до сих пор ощущаю его член в себе. Ощущаю, как он вторгается внутрь, разрывает меня на части, рождая единственное желание – умереть…»
От одной мысли, что Шаннон, Олли и Тайг станут жертвами насильника, меня бросало в дрожь, и всякая охота жаловаться пропадала.
Я выдержу.
Выдержу любые побои.
Выдержу пьяные зверства отца.
В лепешку расшибусь, лишь бы
Снова и снова я повторял священную клятву, данную самому себе в день исчезновения Даррена: любой ценой защищать братьев и сестру.
Никто не посмеет избивать их, как меня, насиловать, как мать, или растлевать, как Даррена.
Я буду оберегать их до последнего вздоха.
Пока я рядом, им не придется подпирать спиной дверь, вооружившись клюшкой.
Я на собственной шкуре испытал, каково это, когда твой единственный защитник уходит в закат. С мелкими такого не случится.
На хер Даррена, бросившего нас под одной крышей с этим ублюдком.
И превратившего меня в главного козла отпущения.