Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 99)

— Прости за то, что было минуту назад, — шепчет он. — Иногда инстинктивно подставляю «другую» сторону. Независимо от того, кто передо мной.

Я ерошy ему волосы — просто, по-тёплому, чтобы отвлечь. Получается: губы расплываются в широкой улыбке.

— Ты когда-нибудь думал набить тату на шрам? — спрашиваю внезапно.

— Да. А что?

Я выпрямляюсь, всё ещё сидя на нём верхом. Меня осеняет идея, и мысль начинает бежать быстрее рук.

— Раздевайся. Сними всё.

Хайдес выгибает бровь и не двигается.

— Моя пауза вызвана тем, что я не уверен: ты просишь не ради секса. И это меня тревожит.

Я фыркаю и задираю край его свитера, оголяя часть пресса. Видеть его голым и ничего не делать будет задачкой, да.

— Не возражай — и слушайся, пожалуйста.

Больше убеждать не нужно. Он одним движением стягивает свитер; я встаю, чтобы он снял штаны. Он смотрит из-под ресниц, указывая на боксеры. Я киваю — и они летят следом. В итоге он ложится на кровать и ждёт.

Я открываю ящик стола, достаю чёрный маркер — прячу его, не показывая. Затыкаю в задний карман джинсов и снова усаживаюсь к нему на бёдра.

— Можно я нарисую, как я вижу твой тату?

Его взгляд не отрывается от моего. Лунный свет скользит в окно и серебрит его черты.

— Рисовать на моём теле?

— Да. Я неплохо рисую. Хочу показать, каким он мог бы быть, — объясняю.

Хайдес закидывает руки за голову и просто смотрит — молчаливое «начинай». Несколько секунд я только любуюсь его оголённым торсом, забывая, что вообще собиралась делать.

С колпачком маркера во рту я провожу чёрные линии по его тёплой коже. Свет не идеальный, но достаточный, чтобы видеть, что получается. Я концентрируюсь на ходу пера — не на его взгляде, впившемся в меня, не на совершенстве тела подо мной. Он лежит неподвижно, а я вожу им, как мне нужно, чтобы закончить рисунок.

Я улыбаюсь себе под нос и тороплюсь, чтобы он не успел начать ёрзать.

— Осталось только лицо… — бормочу, поймав новую идею.

Хайдес приподнимает бровь — явно не в восторге:

— Я никогда не буду бить тату на лице, Хейвен, так что не…

Я подаюсь выше, чтобы дотянуться. Хайдес вздыхает и подставляет шрам на левой щеке. Я обвожу его контур чёрной линией — и добавляю четыре буквы.

— Хейвен, — откликается он. — Ты только что написала «Diva» на моём шраме? На лице?

Он, должно быть, следил глазами за моими буквами. Цокает языком, отбирает маркер, находит губами колпачок у меня между зубов и закрывает. Закидывает руку назад и швыряет его куда-то.

— Ладно, ладно, я закончила. Иди в ванную, посмотри, — сдаюсь я.

— Нет. Лучше расскажи сама. Мне нравится, как ты видишь меня и мир. Тебе я верю больше, чем собственным глазам.

От этой нежности у меня сердце пропускает удар. Я кончиками пальцев намечаю по его коже «маячки» — чтобы он понимал, где что на воображаемом тату.

— Я обвела чёрной линией весь профиль шрама, — начинаю. — А в разных точках нарисовала предметы и абстрактные вещи, которые, как мне кажется, — про твою жизнь. Первое — это Малакай, раненный мальчик. Кокон бабочки, который вот-вот расправит крылья. Сразу после — твои брат и сёстры. Гермес — это солнце, по причинам, которые нам отлично известны. Для Афины — профиль головы волка: благородство и верность. Афродита — созвездие; я не помню карту наизусть, но хочу, чтобы это было созвездие ближе всего к Венере. Я включила и Аполлона, надеюсь, это не проблема. Он — стрела без наконечника: никогда не ясно, что у него в голове и к чему он нацелен. Сейчас я не знаю, куда он её направит. Но часть меня верит, что мишень — не мы. — Я касаюсь его бока там, где «живут» Лайвли.

Перехожу к линии бёдер и ног:

— Тут всё про тебя — каким я тебя вижу. Маленькие розы, а по шраму — шипы. Они напоминают макияж, который ты делал на Хеллоуин. — Мы киваем друг другу и улыбаемся. — Дальше — облако. В ночь моего дня рождения ты сказал: я — солнце, а ты — облака, что его закрывают, чтобы жадно держать при себе. И на икре… — я опускаю взгляд, — надпись по-гречески: «Anima pura». «Чистая душа». Потому что ты считаешь себя испорченным, тогда как порочность — самое далёкое от тебя.

Глава 38. ДОЛГИЕ СТРАХИ ЗЕВСА

Долго Аполлона и Гелиоса считали одной божественной силой — покровительницей истины. Поэтому люди доверяли пророчествам Аполлона, чтобы узнать свою судьбу.

В воскресное утро, через два дня после Игр Аполлона, меня будит гроза — и неожиданное уведомление на телефоне. Новое сообщение. От Ареса.

Последние сорок восемь часов я без конца писала ему и пыталась дозвониться. Ответа не было, но хотя бы гудки давали понять: телефон включён и доступен. Что бы он ни делал, видимо, это не позволяет ему остановиться хоть на секунду и написать, что он жив и в порядке.

Я разблокирую экран дрожащими пальцами.

Со мной всё ок, самолёт из Греции прилетел по расписанию, я уже еду в Йель. Пара часов — и вернётся твой Коэнсосед. Жду поцелуй-привет от Коэн. Желательно с языком.

Как только я получила это, тут же собрала всех у себя. Зевс и Гера пришли первыми. Потом остальные. И вот мы сидим, молча, и ждём.

Ну, «молча» — это громко сказано. Лиам и Герм слишком энергичные, чтобы сидеть спокойно, — уже режутся в карты.

Почти полдень, когда дверь распахивается и на пороге появляется Арес. Кажется, на нём всё та же одежда, что в ночь игр Аполлона. Плюс чёрный рюкзак.

Никто не издаёт ни звука. Наверное, потому что никто ещё не переварил сам факт: он исчез с концами, чтобы улететь в Грецию. Это всё ещё звучит безумно.

— Ну так что ты делал в Греции, Арес? — разрывает тишину Гермес. — Мы вообще-то ждём объяснений.

Арес подходит к столику, вокруг которого сидят Лиам и Герм. Не спрашивая разрешения, смахивает карты и освобождает место под свой ноутбук.

Лиам возмущается, Афина оттаскивает его и шикнула.

Арес что-то набирает.

— У меня кое-что для Коэн и её ручной мартышки, Малакая. Видео, которое вы обязаны посмотреть. Сейчас же.

Я встречаю взгляд Хайдеса. Мы по разные стороны комнаты.

— Клянусь, если это какая-то хрень… — рычит Хайдес, озвучивая общее настроение.

От Ареса мы не знаем, чего ждать. И всё же я хочу ему верить — даже больше, чем уже верю.

Он разворачивает экран так, чтобы первой всё видела я. Остальные подтягиваются кто на пол, кто, стоя, изображая ленивое безразличие.

— Смотрите внимательно, — подбадривает он и жмёт «play».

Запускается ролик с крупным планом Лиама. Он смотрит в камеру:

— Пишешь? Окей, супер. — Кашляет, надевает очки. — Сонет 378: «Розы алые, фиалки голубые, любая пизда годится, но Афины — круче».

Я раскрываю рот. Арес матерится и спешно останавливает. Лиам багровеет.

— Файл перепутал. Секунду.

Со второй попытки попадает. Чёрно-белое видео, снятое под углом: двое детей за столом. Девочка сидит спиной к камере, мальчик — напротив. Его я узнаю сразу. Это Аполлон.

— Это то самое видео, что нам показал отец, в Греции, — перебивает Хайдес. — Хейвен и Аполлон в приюте. История, откуда взялся мантра про «стакан наполовину пуст/полон». Мы это уже знаем.

Арес цокает языком:

— Кронос оборвал его там, где ему было выгодно. Ролик продолжается. Есть часть важнее, чем когда Джаред Лето раздаёт философские советы по жизни.

Видео идёт дальше, за предел той сцены, что мы видели в Греции.

Девочка остаётся за столом со своим стаканом. Ведёт пальцем по краю, где кладут губы, но не пьёт. Проходит несколько секунд — и запись обрывается.

Я хмурюсь.

Арес повторяет. Нажимает «play». Снова сначала. Третий раз — и финал тот же. Арес нервничает и бормочет ругательства.

— Так оно не должно заканчиваться, — поясняет он, снова запускает — уже, кажется, в двадцатый раз. — Я смотрел в тот же вечер, когда Кронос впервые включил его всем. Я клянусь! Видел! Там было продолжение. Ещё один важный кусок.

— Какой кусок, Арес? — срывается Хайдес, окончательно теряя терпение. — Я верю в твои лучшие побуждения, но ты гоняешь ролик, содержание которого нам известно. Может, ты был бухой — как уже бывало — и всё приснилось?