Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 65)

Его лицо мгновенно каменеет. Я касаюсь его руки — молчаливое «эй», но он не отвечает. Отпускает мои волосы и прикусывает губу, утонув в мыслях, к которым меня ещё не подпускает.

— Стэнфорд и Йель всегда были твоими главными выборами? В каком возрасте решила поступать именно туда?

Не понимаю, к чему он.

— Кажется, лет в тринадцать. Ньют всегда топил за Йель и делал всё, чтобы затащить меня учиться с ним. Однажды купил две белые футболки и синим несмываемым маркером нарисовал на них «Y» Йеля. — От воспоминания сводит грудь.

— Хейвен… ты осознаёшь, что твои два топ-выбора — те же самые школы, где учимся мы и мои кузены? — Стоит ему это произнести — и меня накрывает. — Не кажется ли тебе странноватым совпадением?

Ещё как.

— И разве не ещё страннее, что я выбрала именно ту, где дети Кроноса Лайвли? Вместо той, где его племянники, которых он, между прочим, терпеть не может?

Хайдес сжимает челюсть и кивает:

— Кто-то ему сказал. Вопрос — кто: твой отец или Ньют?

Лёд растекается по венам. Друзей в старшей школе у меня почти не было — так, поверхностные знакомые: поесть вместе, поболтать у шкафчиков. Отец и Ньют всегда были единственными, кто знал меня. Знал мои мечты и желания. Каждое моё движение.

— Невозможно, — выдыхаю наконец. — Невозможно, чтобы кто-то из них меня предал.

— Это могло быть не специально, — пробует он. И, заметив мой надвигающийся срыв, берёт моё лицо ладонями и заставляет смотреть в глаза: — Хейвен, эй. Причин может быть много. И такие, где ни отец, ни Ньют не при делах. Ты бы удивилась связям Кроноса. Единственное, что мы можем — дать шанс Дионису. Пока.

Я киваю. Мысль о том, что семья меня предала, невыносима. Прежде чем я успеваю утонуть в панике, гром рвёт воздух и разносит в щепки мои клетки-мысли.

Я возвращаюсь в настоящее. Возвращаюсь к Хайдесу. Но одной ногой — всё ещё в завтрашнем дне.

— Раз с вопросами покончено, перейдём к чему-то приятнее… — шепчет он, вплетая пальцы в мои распущенные волосы. — Может, поцелуй, Persefóni mou?

В голове пустеет — остаются только его губы.

— Да.

Хайдес наклоняется и проводит губами по моей щеке; касается подбородка и замирает у уголка рта. Отстраняется на миллиметр:

— Урок греческого № 2: naí значит «да».

Я сглатываю.

— Thes éna filí, Persefóni mou? Хочешь поцелуй, моя Персефона? — горячее дыхание щекочет кожу, и меня пробирает дрожь.

Он, наверное, думает, что я забыла его уроки. Отчасти — да. Но если есть что-то, кроме «я тебя люблю», что я не забыла, — так это как просить поцелуй:

— Fílisé me, Ádis mou.

Глухой звук срывается у него из горла и прорывается наружу хрипловатым стоном. Он кладёт ладонь на мой затылок, поворачивает мою голову и прижимает нас плотнее, целуя. Не ждёт ни секунды, чтобы ворваться языком и закрутиться с моим — быстро, жадно.

Мне сразу не хватает воздуха, и я отрываюсь ровно настолько, чтобы вдохнуть.

— Знаешь, о чём я иногда думаю? — спрашивает он.

Сердце долбит болезненным ритмом:

— О чём?

— Что будто знаю тебя всю жизнь. Не могу объяснить, Хейвен, но такое чувство, что мы уже встречались.

Я улыбаюсь краешком губ и прикасаюсь к нему лёгким целомудренным поцелуем.

Хайдес раскрывает рот, чтобы продолжить, — но новый гром сотрясает нашу тишину. Я подскакиваю, сердце спотыкается. Наверное, у меня испуганное лицо, потому что он серьёзнеет и вглядывается внимательно:

— Ты боишься гроз?

— Нет, — вздыхаю. — То есть… мне они не нравятся. Терпеть не могу. Впервые мне стало страшно, когда я была маленькой. Помню, как прибежала к Ньюту в кровать — отец ночами брал подработки. Брат придумал игру, чтобы отвлечь меня. По очереди называть что-то, что пугает больше, чем гроза за окном. Сказал, что так мы справимся вместе. Я почти сразу уснула. И с тех пор, как только гремело, Ньют вставал и приходил ко мне. Мы играли, пока я не вырубалась. Он никогда не засыпал раньше меня. А теперь… — вижу Ньюта в больничной постели, в коме, и зажмуриваюсь, — …теперь гроза напоминает мне о нём.

Хайдес слушает молча, на лице смесь печали и злости. Ничего не говоря, он забирает телефон и засовывает мне в задний карман джинсов. Потом протягивает руку:

— Пойдём со мной.

Я открываю рот.

— Без вопросов, если сможешь.

Я хватаю его за руку и позволяю вывести меня из библиотеки. Коридоры тёмные, тишина — только стук наших шагов по полу.

— Не думаю, что смогу не задавать вопросы, — признаюсь, миновав общежития.

— Ну и ладно. Постарайся.

— Остроумно, — закатываю глаза.

Добираемся до атриума — он тоже пуст. Видеть Йель таким тёмным и опустевшим неожиданно грустно. Мне нравится постоянная беготня студентов. Нравится знать, что вокруг есть чьи-то жизни, кроме моей, о которых я ничего не знаю и с которыми, уверена, у меня гораздо больше общего, чем кажется.

— Ты что делаешь? — взвизгиваю. Упираюсь пятками в пол и выдёргиваю руку из ладони Хайдеса. — Ты ведёшь меня на улицу? Там ливень. И гром. И молнии.

Он фыркает:

— Я же не собираюсь привязывать тебя к дереву, Хейвен. Хотя, кто знает, может, «удар молнии» тебе к лицу.

Я его игнорирую и смотрю сквозь стеклянные двери. Вода стеной, вдали сверкания. Гром заставляет меня отступить. Но стоит взгляду упасть на Хайдеса — и что-то меняется.

Он снова протягивает руку — с самой тёплым улыбкой, какую я на нём видела.

— Потерять одного из моих братьев, — шепчет.

Я прищуриваюсь:

— Что?

— То, чего я боюсь, — уточняет. Он играет в нашу с Ньютом игру. — Я до смерти боюсь потерять Гермеса, Афродиту, Афину и Аполлона. Они для меня всё.

Ком подступает к горлу. Он ждёт, чтобы я тоже сказала, чтобы мы играли вместе.

— Потерять Ньюта, — добавляю.

Серый в его глазах темнеет, налаживает тень боли на идеальное лицо.

— Потерять тебя, — говорит он.

— Потерять тебя, — эхом повторяю.

Он делает шаг ко мне, едва шевелит пальцами свободной руки — ещё один немой призыв.

— Но мои братья живы. А Ньют в соседней больнице и продолжает бороться. Ты здесь. Я здесь. — Кивает на бурю за дверями. — А это всего лишь один из многих наших ливней. Он пройдёт.

Я берусь за его руку, всё ещё колеблясь. Хайдес тут же подтягивает меня к себе.

— Как там звучала та фраза… про танцы под дождём? — бормочу.

— «Жизнь — это не о том, как пережить бурю, а о том, как научиться танцевать под дождём», — подсказывает.

Свободной рукой он опускает ручку ближайшей двери и резко распахивает её.

Я судорожно сглатываю, пока Хайдес подходит к порогу. Когда он делает шаг наружу, мне хочется отдёрнуть руку и извиниться: я не могу. Но не придётся — Хайдес меня никогда ни к чему не принуждал и не станет. Он размыкает наши пальцы и выходит один, под ливень.

Через считанные секунды он промок до нитки. Чёрные пряди прилипают ко лбу, он отбрасывает их назад движением ладони. Вода висит на ресницах, и каждый раз, моргнув, он распыляет капли в воздух.

Он отступает подальше и раскидывает руки. Останавливается в паре метров от меня, подальше от дерева, посреди мокрой травы. Улыбается. Широко, светло — в полном контрасте с чёрным небом и молниями.