Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 145)

Аполлон тоже в шоке. Пистолет всё ещё поднят.

— Ты не должен был, — шепчу я Гермесу сквозь слёзы. — Не должен был, Герми. Не должен был…

— Я не мог смотреть, как ты умираешь, Маленький рай, — он сопровождает фразу лёгкой улыбкой — и тут же морщится. Грудь ходит всё чаще и чаще.

Даже если бы мы захотели, мы не смогли бы отнести его в медблок. Не смогли бы вызвать чёртову скорую. Никак его не спасти. Мы можем только быть с ним в его последние минуты. И пока Гермес гаснет у меня на руках, часть меня умирает вместе с ним.

— Мы ещё встретимся… — Гермес выдувает слова с трудом. Лицо в поту, кровь продолжает течь ручьями. — …может быть, прямо на небесах.

Он хрипит. Пытается сказать ещё, но язык заплетается, а лёгкие не дают воздуха. Ещё хрип. Он тянет ко мне руку и вцепляется в мою кофту, почти рвёт. Потом хватка слабеет, рука падает рядом. Он больше не двигается. Из левого глаза скатывается слеза. Гермес застыл, глаза открыты и устремлены в небо. Грудь не поднимается. Я подношу ухо к его губам. Он не дышит.

Он и правда ушёл.

Я не знаю, что делать. Не знаю, что сказать. Хочется кричать до хрипоты. Хочется взять тот пистолет и выстрелить себе, лишь бы не жить с этим грузом. Уже неважно, выйду я отсюда живой или нет. Если выйду — я буду видеть смерть Гермеса каждый день своей жизни.

Афина рыдает на коленях. Хайдес рядом, обнимает её. Один только Аполлон не подходит.

— Это лишь усугубляет всё, — нарушает молчание Аполлон. — Гермес обрёк вас — сам того не зная.

Не уверена, что выдержу ещё одну плохую новость.

— О чём ты? — подхватывает Зевс.

Аполлон кивает на Герми.

— Пожертвовав собой, он изменил выбор Хейвен. Она больше не может умереть. Если первый из семи жертвенных шагов уже совершен, они должны продолжиться до конца. Умирать придётся и вам — чтобы завершить начатое.

— Нет! — у меня срывается крик, будто это что-то исправит. — Нет, нет, нет… — продолжаю бормотать. Я прижимаю к себе тело Гермеса, как младенца, и качаю, будто так ему приснятся светлые сны. — Нет, нет, нет, нет, Герми, что же ты сделал…

Зевс ругается.

И в тот же миг меня накрывает новая ясность. Я буду смотреть, как умирает Афина. Как умирают Лиам. Зевс. Посейдон.

И я буду смотреть, как умирает Хайдес. Роли поменялись. Я внезапно понимаю его отчаяние. Сейчас я тоже хочу, чтобы Аполлон выстрелил в меня — лишь бы не видеть его смерть. Но если умру я, будет ещё бессмысленнее.

Не говоря ни слова, Зевс подходит к Аполлону. Тот будто всё ещё не пришёл в себя после последних пяти минут. Зевс накрывает его руку с пистолетом и помогает снова нажать на спуск. Грохот заставляет меня вздрогнуть — и Гермес почти выскальзывает из моих рук.

Зевс валится навзничь, почти рядом с Герми. Пуля прошила ему лоб. Кажется, он умер сразу. Всё произошло так быстро, что я не успеваю осознать. Всё настолько безумно, что не верится, будто это реально.

Лиам дрожит. Но не плачет. Он смотрит на неподвижное тело Зевса и качает головой:

— Не могу. Не могу. Я не…

Я уже знаю, что он собирается сделать, ещё до того, как он это озвучит. Пытаюсь остановить, но Лиам уже рвётся туда, откуда мы все семеро и появились. Он пытается сбежать.

Он делает всего три шага, прежде чем — невесть откуда — его прошивают очередью. Пули пробивают тело сверху донизу, оставляя его в кровавой луже. Стреляли столько раз, сколько не требовалось. Трава под ним темнеет с пугающей скоростью.

От дикости его смерти меня подступает тошнота. Я вынуждена отвернуться и выплюнуть одни желудочные соки. Рвотные спазмы дерут горло, я не могу их остановить, и в то же время в желудке больше ничего нет. От усилия у меня текут слёзы. Почти захлёбываюсь.

— Сделай это быстро, — говорит Посейдон.

Аполлон двигается как в замедленной съёмке. Целится в область сердца и стреляет.

Тело Посейдона валится поверх тела Зевса. Арес, в двух метрах от них, смотрит на них во все глаза. Дышит тяжело, руки трясутся. Я вижу, как шевелятся его губы — он, похоже, говорит сам с собой. Никогда раньше я не видела его таким испуганным.

Остались только он, Афина и Хайдес. Они уходят один за другим, а я не могу отпустить тело Гермеса, чтобы подойти к остальным. Я окаменела. Я не чувствую ног. Какая-то часть меня уверена, что я хочу остаться здесь с ними и больше никогда не выходить из лабиринта. И я бы так и сделала, если бы это не делало их смерти пустыми.

Первым двигается Хайдес. Я издаю стон боли, но это его не останавливает. Он останавливается передо мной и опускается на колени — так же, как несколькими минутами раньше, когда мы прощались, будучи уверены, что умру я.

Он позволяет себе пару секунд, чтобы погладить брата по щеке. Шепчет что-то по-гречески; я не знаю перевода и не хочу спрашивать. Это их момент, и я молча уважаю его.

Потом поднимает голову и смотрит на меня. Смирение. Это смирение снова заставляет меня плакать.

— Закрой глаза и не смотри, — шепчет он.

Аполлон взводит следующий патрон и наводит ствол Хайдесу в затылок.

— Нет! — кричу я, хотя это бессмысленно. — Нет, прошу, нет. Подожди, Аполлон, подожди!

Он слушается, но лишь откладывает то, что всё равно случится. Я бешено оглядываюсь в поисках последней лазейки. Живые стены. Призрачный купол над нами. Тела моих друзей.

И вдруг взгляд цепляется за часы у меня на запястье. Семь вечера. Время моей встречи у входа с Кроносом. Если я отключилась, как говорит Аполлон, почему время не прошло? Я снова смотрю на лицо Хайдеса. Глаза возвращаются к циферблату. Теперь — два пополудни.

Я замираю, сбитая с толку.

Закрываю глаза и открываю. Стрелки стоят на восьми утра. Но сразу после восьмёрки — двенадцать. Остальных цифр нет или они написаны как-то криво.

Я подбираю пистолет, который уронила, и отшвыриваю подальше.

— Хейвен?

Я игнорирую Хайдеса.

Во сне время никогда не показывает правильно, а цифры расплываются. Сейчас, по часам, три пополудни.

Я вглядываюсь в свои руки: цвет кожи неестественный. Я бледная, но это розоватая бледность. Тыльные стороны — как у мертвеца, почти синюшные.

Всё это — сон. Ужасающе правдоподобный сон.

Я сплю.

И должна проснуться. Должна, потому что я больше не вынесу, глядя на мёртвых друзей — пусть это и не реальность.

Справа Аполлон только что застрелил Афину.

Очередь Ареса.

Я больше не хочу видеть ничью смерть. Я хочу проснуться. И не прошу об этом как о желании — я требую. Начинаю повторять вслух всё громче:

— Я хочу проснуться! Дайте мне проснуться!

Всё замирает.

Я закрываю глаза.

Задерживаю дыхание.

Открываю.

Подо мной — мягкий матрас, накрытый тёплыми, пахнущими свежестью простынями. Сверху — одеяло. И над мной, склонившись с тревожным взглядом, — Хайдес.

— Любимая, всё в порядке? Ты дёргалась во сне. Тебе приснился кошмар?

Лоб покрыт потом. Сердце колотится. Я смотрю на будильник на тумбочке. Семь утра. Отвожу взгляд и возвращаю. Всё те же семь. Делую так несколько раз, пока не убеждаюсь. Осматриваю руки. Всё на месте.

— Хейвен? Я начинаю переживать.

Я впечатываюсь в его объятия и обнимаю крепко. Хайдес тихо хихикает, но я слышу нотку тревоги:

— Любимая, эй. Всё хорошо.

— Мне приснился ужасный сон, — тараторю. — Будто я всё ещё в лабиринте. И вы все умирали, потому что были семью жертвами для Минотавра. Или меня убивает Тесей, или я убиваю вас. Герми жертвует собой… Лиам пытается сбежать, и его расстреливают издалека… Я… — слова спутываются.

Хайдес гладит меня по спине.

— Шш, — шепчет. — Это был всего лишь сон. Этого никогда не было. Наверное, сказались наркотические пары, которые ты вдохнула в лабиринте.

Это снова настораживает меня. Я выскальзываю из объятий, чтобы рассмотреть его. В комнате темно, солнце ещё не встало, но слабый свет с балкона позволяет различить его черты.