Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 107)
Я закатываю глаза и толкаю его, чтобы шёл впереди. Он не сопротивляется и тихо хихикает. Ведёт меня сам, хотя и так видно: открыта всего одна комната. В конце коридора на пол ложится прямоугольник света.
— Хочешь правду? Я и раньше приходил утром тренироваться, просто компания, которую там нахожу, меня не устраивает, — признаётся он, оборачиваясь ко мне, но не замедляя шаг.
Теперь мне любопытно.
— Продолжай.
— Я больше не видел Малакая-обезьяну…
— Да хватит уже с этой обезьяной.
— Не я виноват, что «Малакай» звучит как вид вымирающей мартышки.
— Нет.
— Да.
— Нет.
Арес не сдаётся и кивает на рюкзак, свисающий с плеча:
— Я положил туда банан. Посмотрим, клюнет ли.
Слишком поздно до меня доходит, что он имел в виду.
— Погоди. То есть ты уже два дня тренируешься с Хайдесом?
Арес останавливается на пороге, опираясь на косяк предплечьем.
— Я вас больше не вижу вместе — как вы целуетесь взасос на диване в нашей общей комнате. И в кофейне вы уже не перекидываетесь глазками. Не знаю, что происходит, но я здесь, чтобы чинить ваши отношения.
— Твоё бескорыстие трогает до слёз, но напомню, что половину проблем создал ты.
Он корчит смешную рожу и пожимает плечами.
— Ладно, зайдём? Поддержим форму твоей прекрасной попки, Коэн.
Он прогрессирует, как ни странно. Например, больше не зовёт меня «Куколкой». Иногда срывается на старые, слегка неуместные шуточки, но улучшение очевидное.
Он входит, не дожидаясь меня, оставляя одну — и с сердцем, бьющимся всё сильнее. Мы с Хайдесом не ссорились и не выясняли отношения, но он до сих пор не простил, что я не хочу копаться в нашем прошлом из детдома.
Хайдес забивает кулаками боксёрскую грушу: рыжие волосы разлетаются из стороны в сторону, уже влажные от пота, кожа блестит в искусственном свете. На нём только чёрные шорты и кроссовки. Пресс открыт; мышцы перекатываются в такт движениям.
Будто почувствовав моё присутствие — или настойчивый взгляд, — он замирает. Медленно поворачивается ко мне; дышит часто, грудная клетка вздрагивает, но лицо не выдаёт усталости.
— Хейвен?
Я машу ему рукой.
— Надеюсь, ты не против, я привёл гостью, — выкрикивает Арес, чистый шум, врывающийся в тишину между мной и Хайдесом. — У меня столько молочной кислоты после прошлых дней, что мне нужен кто-то, кто намылит меня в душе.
Хайдес рычит, а я бросаю на Ареса предостерегающий взгляд.
— Сделал пятьдесят кругов по кампусу? Натягивай перчатки, начинаем.
— Нет, не сделал, — Арес находит пару красных перчаток и начинает в них влезать.
— Я же сказал: сначала разминка бегом. И руки надо забинтовать!
Арес застёгивает первую и протягивает мне вторую, молча прося помочь. Я остаюсь на месте, он встряхивает ладонью, подгоняя:
— Ещё что-нибудь скажешь, на что мне глубоко плевать, или уже начнём бить?
Арес шагает к Хайдесу, но стоит тому врезать по груше — с сжатой челюстью и глазами, вспыхнувшими злостью, — Арес останавливается.
— Иди бегай круги. Немедленно.
— Сколько ты сказал, десять?
— Пятьдесят.
Арес поднимает руки, сдаваясь, и пятится.
Мы смотрим ему вслед; его шаги долго отдаются эхом и тают где-то вдали.
Хайдес снова бьёт грушу. Я внимательно за ним наблюдаю и расстёгиваю молнию на худи. Он косит на меня, едва замечает движение. Оставляет перчатку прижатой к груше, пока я снимаю худи и остаюсь в леггинсах и спортивном бра. Хайдес продолжает, а я неторопливо подхожу.
— Почему ты приходишь сюда один, тренироваться в шесть утра?
— Мне есть что выплеснуть. Подавленная злость, — отзывается он.
Что-то подсказывает: отчасти это из-за меня.
— Тогда сразись со мной. Проведём спарринг.
Он каменеет, кулак зависает в воздухе, готовый сорваться вперёд.
— Я никогда не ударю тебя, Хейвен.
Я подхожу ближе — впечатываюсь между ним и грушей, свисающей с потолка. Оба источают жар.
— Боишься проиграть, Хайдес Малакай Лайвли?
Левую бровь чуть-чуть ведёт. Его ладонь ложится мне на затылок и вытаскивает карандаш. Волосы падают на спину, щекоча кожу.
— Напомню: в прошлый раз, когда мы дрались, мне пришлось объяснять тебе, как уворачиваться и как меня бить.
— Напомню: в последний раз, когда ты дрался на ринге, мы с твоей сестрой влезли и прикрыли тебе зад, — вырываю у него карандаш и швыряю за спину.
Он провожает взглядом карандаш, как тот катится по полу вдаль, и возвращает глаза на меня. Шепчет:
—
— Перевод?
— Ты так же красива, как и дерзка.
Я кладу ладонь ему на скользкую грудь, и Хайдес едва заметно вздрагивает. Кончиком указательного пальца обвожу рельеф его грудных мышц, затем спускаюсь по животу и рисую линии чётких кубиков до самого пояса шорт.
— Ты избегал меня два дня, Хайдес. Что ты от меня скрываешь?
Он не выглядит удивлённым, что я это поняла.
— Вот поэтому я тебя и избегал, Хейвен. Боялся, что начнёшь задавать вопросы.
Часть меня раздражается от того, что он говорит по-гречески, другая — готова умолять, чтобы он не переставал.
— И что, чёрт возьми, это значит?
— Ты такая же умная, как красивая и дерзкая, — добавляет с лукавой улыбкой.
Я не реагирую. Он меня не отвлечёт своей чудесной манерой произносить греческие слова.
— Что ты скрываешь, Хайдес?
— Можешь отойти? Я хочу продолжить тренировку.
Я отвечаю тем, что шагаю вперёд, прижимаюсь к нему так, что наши тела сталкиваются, и вынуждаю отступить на два шага. Он врезает ступни в пол, и столкнуть его от груши у меня больше не выходит.