Хейзел М. – Вы же выжили (страница 3)

Почти сразу из глубины квартиры появился Гриша.

– О, Машка, ты уже здесь? – его губы растянулись в хитрой, знающей улыбке. – Проходи, я сейчас в душ, и сразу к тебе!

Не дав ей опомниться, он резко наклонился и прижался губами к ее губам. Поцелуй был влажным, требовательным и быстрым. Пока Маша стояла в ступоре, пытаясь перевести дыхание и осмыслить этот внезапный порыв, Гриша уже скрылся за дверью ванной, оставив после себя лишь запах мужского геля для душа и чувство легкой дезориентации.

Маша зашла в его комнату, пытаясь успокоиться. Комната была обычной мальчишечьей берлогой: неубранная кровать, стол, заваленный учебниками и футболками, турник на стене. Сквозь шум воды она услышала назойливый свист – на кухне закипел чайник. Маша, рада была хоть какому-то делу, прошла на кухню и выключила плиту. И тут ее взгляд упал на стол. На нем красовался пышный торт с алыми розочками из крема, и стояли две нарядные кружки. Укол неловкости кольнул ее сердце – она пришла работать, а он устроил романтический ужин.

– Ты тут? Я решил, что ты захочешь сладенького, – раздался сзади голос Гриши.

Маша обернулась и ахнула, инстинктивно отвернувшись. Он стоял в дверном проеме, обернутый лишь в одно тонкое полотенце на бедрах, с мокрыми волосами и каплями воды на торсе. Он будто ждал ее реакции и, увидев смущение, торжествующе улыбнулся. Медленно подойдя сзади, он обвил ее за бедра и прижался к ее спине. Горячее, влажное дыхание обожгло шею, губы едва касались кожи, вызывая мурашки.

– Мы же вроде бы хотели… поесть торт… – прошебетала Маша, пытаясь развернуться и мягко высвободиться, ее голос звучал слабо и неубедительно.

Но Гриша был неумолим. Резким, почти грубым движением он усадил ее на край стола, отчего торт вздрогнул, и парень снова прильнул к ее губам, уже не тая свою цель. Его руки, влажные и горячие, запустились под ее футболку, исследуя кожу на спине.

– Да плевать мне на торт! – прошептал он, отрываясь от ее губ и переходя к шее, его слова были обжигающими и откровенными.

Маша замерла в тисках противоречивых чувств. Стыд ледяной волной разливался по телу, страх сковывал движения, смущение заставляло сердце бешено колотиться. Но где-то глубоко внутри, под всеми этими слоями, теплилось и поднималось другое, опасное и пьянящее чувство – желание, смешанное с иллюзией близости, от которой у нее перехватывало дух. Она была на краю, и почва под ногами стремительно ускользала.

Гриша не просто целовал ее – он поглощал, наступал, вытеснял собой все пространство. Его поцелуй был влажным и бесцеремонным, не оставляющим места для нерешительности или мыслей. Воздух вокруг густел, наполняясь паром от его недавнего душа, сладковатым ароматом геля и напряжением.

Задыхаясь в этом вихре, Маша почти не заметила, как его рука, скользнув по столу, одним резким движением сорвала прозрачную крышку с торта. Он не смотрел на него, его взгляд был прикован к ее лицу, залитому румянцем смущения и растерянности. Его палец, все тот же, что только что касался ее кожи, грубо врезался в нежную гладь крема, сковырнул кремовую розу и, не глядя, направил эту сладкую, липкую массу к ее губам.

Маша инстинктивно, почти рефлекторно, облизнула кончик его пальца. Приторная, удушающая сладость разлилась по языку, смешавшись со вкусом его поцелуя и собственным стыдом. Это был вкус игры, правила которой она не знала.

Гриша усмехнулся – коротко, глубоко в горле. Он повторил ее движение, облизав свой палец с вызывающей, животной медлительностью, не отрывая от нее темных, горящих торжеством, глаз. И снова его губы, теперь липкие и сладкие, нашли ее губы, впиваясь в них с новой силой. Крем размазался по их лицам, превращая неловкий романтический жест в нечто первобытное и неудержимое. Это была уже не ласка, а ритуал обладания, где она была лишь пассивным участником, заложником его воли и своих собственных ослепших чувств.

Едва оторвавшись от ее губ, оставив на них влажный, сладковатый след, Гриша с силой сжал ее запястье и потянул за собой. Его захват был не приглашением, а командой – стальным капканом, не оставляющим пространства для отказа. Маша, ведомая этим импульсом, молча повиновалась, ее ноги двигались сами, словно она была марионеткой в его руках.

Он завел ее в свою комнату, и одним резким, размашистым движением, будто смахивая пыль, сбросил с кровати на пол груду вещей – футболки, учебники, наушники. Все это рухнуло с глухим стуком, но Гриша, казалось, не слышал ничего. Освободив пространство, он снова прижался к ней сзади, его мокрое от душа тело прилипло к ее спине сквозь тонкую ткань футболки.

Теперь в его ласках не было и намека на игривость или нежность. Он, не стесняясь, исследовал губами ее шею – влажные, жадные прикосновения, перемежающиеся легкими укусами, оставлявшие на коже незримые следы собственности. А его руки, тем временем, работали с методичной, безжалостной эффективностью. Одна крепко держала ее за талию, прижимая к себе, а другая ухватилась за подол ее футболки и, не церемонясь, потащила вверх, обнажая сначала живот, затем ребра, затем белую кожу спины. Холодный воздух комнаты обжег оголенные участки кожи, и Маша вздрогнула, но было поздно что-либо менять. Ее молчаливое согласие было истолковано как полная капитуляция.

Когда холодные пальцы Гриши потянулись к металлической пуговице ее джинс, в Маше что-то щелкнуло. Это был не просто дискомфорт, а внезапный, отрезвляющий удар трезвости, пронзивший всю ее существо. Ее тело внезапно окаменело, превратилось в статую. Она перестала отвечать на его прикосновения, замерла в его объятиях, словно раковина, захлопнувшаяся от опасности. Ее дыхание, еще недавно частое и прерывистое, застыло в груди.

Гриша мгновенно заметил перемену. Его движения замедлились, а затем и вовсе прекратились.

– Что-то случилось? – его голос прозвучал низко и грозно, без тени прежней слащавости.

Маша отстранилась, ее глаза были пустыми и остекленевшими.

– Ты просил помочь с биологией, – произнесла она ровным, безжизненным тоном. Ни одна мышца на ее лице не дрогнула.

Уголок его губ пополз вверх в хитрой, циничной ухмылке.

– Чем тебе не биология? – он попытался снова притянуть ее к себе, его дыхание, сладкое от крема, обжигало щеку. – Изучаем анатомию…

– Я так не могу, – голос Маши внезапно дрогнул, пробившись сквозь онемение. Ее руки стали ледяными, пальцы цепенели. – Я… я не готова.

– В чем проблема, малыш? – он говорил притворно-ласково, но в его глазах читалось раздражение. – Я буду аккуратным. Все будет хорошо. Ты же любишь меня?

Этот вопрос заставил ее встрепенуться. Она подняла на него взгляд, полный боли и недоверия.

– А ты? – резко выдохнула она, впиваясь в него взглядом.

– Очень! – парировал он без тени сомнения, как заученную фразу. – Хочешь, докажу?

Не дожидаясь ответа, он схватил свой телефон с тумбочки, грубо обнял за плечи все еще полуобнаженную Машу, прижал ее щеку к своей и за долю секунды сделал снимок. На экране застыло ее испуганное, растерянное лицо и его торжествующая ухмылка.

– Ну, все! – объявил он, показывая ей фото. – Теперь все будут знать, что ты моя!

Ужас, медленный и липкий, пополз по ее жилам.

– Что ты сделал? – прошептала она, не веря своим глазам.

– Выставил наше совместное фото. Первое, кстати, – он сиял, уверенный, что этот жест романтики и собственности должен был растрогать ее. Но вместо восторга он увидел лишь нарастающую панику.

– Удали! Немедленно удали это! – ее голос сорвался на крик, слезы, наконец, хлынули из глаз. – Я же там почти голая! Какой стыд!

– Маш, Маш, успокойся! – он попытался приобнять ее, но она отшатнулась, как от огня. – Ты что, маленькая что ли? Нам по 18 уже! Школу вот— вот закончим. Лучше иди ко мне.

Но Маша, рыдая, вырвалась, схватила с пола свою футболку и, прикрываясь ею, пулей вылетела из комнаты.

В коридоре, дрожащими руками пытаясь натянуть футболку, она слышала его шаги. Он стоял в дверном проеме, наблюдая за ней.

– Ну и вали! – раздался его голос, теперь уже полный злобы и презрения. – Только теперь все будут знать, что ты мне дала!

Ее мир рухнул окончательно.

– Что?! – она обернулась к нему, ее лицо было искажено гримасой ужаса. – Но это же неправда!

– А ты докажи теперь! – он чувствовал себя победителем, наслаждаясь ее беспомощностью. – Пойдем, сделаем все как надо, и я удалю фото.

В его словах она, наконец, услышала всю ту грязь и подлость, что скрывались за маской романтики.

– Да пошел ты! – закричала она в истерике, с силой оттолкнув его, схватила свой рюкзак и, не поправляя скомканную одежду, выбежала из дома, захлопнув за собой дверь.

– Я не стану тебя провожать, уж извини! – его крик догнал ее на темном крыльце.

Но она уже не слышала. Она бежала в ночь, захлебываясь слезами и задыхаясь от стыда, который жёг ее сильнее любого огня.

ГЛАВА 3.

Маша проплакала всю ночь. Слезы, горькие и соленые, разъедали ее щеки, пока она не провалилась в тяжелый, беспокойный сон, больше похожий на забытье, всего за полчаса до ненавистного трезвона будильника. Она лежала, разбитая и опустошенная, обиженная на весь мир: на Гришу, который так цинично растоптал ее доверие, превратив его в грязную шутку; на себя – за собственную слепую наивность, ведь в глубине души шевелилось горькое, холодное понимание: она всегда знала, что не мог Гриша просто так, вдруг, в нее влюбиться. Она была для него лишь персонажем в убогом спектакле, который он сам же и поставил.