Хейзел М. – Вы же выжили (страница 5)

Яркий, безжалостно-белый свет хлестнул по глазам, заставив их резко зажмуриться. И в эту секунду что-то щелкнуло внутри. Опившийся туман в голове будто лопнул, обнажив дно – холодное, каменистое и неприглядное. Он смотрел на ровные ряды бутылок и банок с йогуртами, но видел не их, а свое собственное отражение в глянцевой поверхности стеклянной полки – осунувшееся лицо незнакомца с пустыми, потухшими глазами.

– Что я здесь делаю? – мысль пронеслась не вопросом, а приговором. Этот побег в объятия другой девушки, эта жалкая попытка «отомстить» Маше за ее мнимую вину – все это было фарсом. Он видел себя со стороны: глупый, пьяный пацан, которого ведут на поводке у собственных обид и чужого влияния. И этот образ вызвал у него острую, физическую тошноту.

Он не был Гришей. Не мог просто так переступить через себя, превратить близость в оружие, в способ забыться. Стыд, который он чувствовал за друга, теперь обрушился на него самого.

Не сказав ни слова, не захлопнув даже дверцу холодильника, Артем резко развернулся и шагнул к выходу. Он не бежал, его шаги были тяжелыми, но решительными. Он прошел мимо удивленной Вики, не встречаясь с ней взглядом, распахнул дверь и вышел в прохладную ночь.

Глоток свежего воздуха обжег легкие, но протрезвлял душу. Он не оглядывался, чувствуя на спине ее недоуменный, а затем, вероятно, разгневанный взгляд. Ему было все равно. Он просто шел, куда гнали его ноги, пытаясь в ритме шагов заглушить какофонию в собственной голове – смех Гриши, плач Маши, шепот Вики и громкий, предательский голос собственной трусости.

Он шел, не замечая дороги, и вскоре его ноги сами принесли его к знакомому дому. Не к своему. Он остановился напротив и поднял голову. Окно Машиной комнаты было темным. Глухим, как ее боль, которую он не смог предотвратить. Он стоял так, возможно, минуту, возможно, десять, вглядываясь в темноту, словно надеясь увидеть хоть какой-то знак.

Но знаков не было. Только тишина и тяжелое понимание, что с этого момента все изменилось. Он не мог больше прятаться. Рано или поздно ему придется встретиться с Машей. И с самим собой.

ГЛАВА 4.

Еще по пути в школу Маша почувствовала на себе первые уколы. Встречные одноклассники не просто смотрели – они впивались в нее взглядами, затыкали рты ладонями, их плечи начинали предательски вздрагивать от сдерживаемого смеха. Шепот, острый и шипящий, словно змеиный, полз за ней по пятам.

– Ничего, – пыталась убедить себя Маша, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. – Посмеются и перестанут. Все забудется.

Но она жестоко ошибалась. Школа встретила ее не шепотом, а откровенной, оглушительной травлей. Сначала это были лишь перешептывания за спиной и усмешки, но очень скоро, почувствовав всеобщее одобрение и безнаказанность, кто-то первый крикнул ей вдогонку откровенную пакость. И будто прорвало плотину. Теперь каждый считал своим долгом бросить в нее камень. Обидные слова преследовали ее по коридорам, выкрикивались из толпы, летели в спину. Кажется, она слышала их даже от тех, кто молчал, – они читались в их глазах, в их брезгливых ухмылках.

Давление стало невыносимым. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Спасаясь от этого круговорота ненависти, Маша рванула в женский туалет, захлопнув за собой кабинку. Она прислонилась лбом к прохладной перегородке, пытаясь унять дрожь в коленях и вытереть мокрое от слез лицо. На секунду ей показалось, что она нашла укрытие.

Но дверь в туалет с шумом распахнулась. Резкие голоса, знакомый смех. И вот перед ней стояли девушки из параллели, во главе с Лерой – высокой, спортивной блондинкой с холодными глазами.

– А мы тебя ищем, подстилка! – прошипела Лера.

Маша не успела ничего сказать или сделать. Лера стремительно шагнула вперед, вцепилась в ее каштановые волосы и с силой рванула вниз, заставляя Машу согнуться в болезненном поклоне. Слезы тут же брызнули из глаз – теперь уже от физической боли.

– Гриша, между прочим, мой парень! – Лера яростно кричала ей прямо в лицо, и брызги слюны долетали до Машиной кожи. – Ты кто такая, чтобы на него глазеть?! А?! Думала, он тебя всерьез?! Да он тебя, дойную корову, использовал и выбросил!

Маша не могла ответить. Ее душили рыдания, горло сжал тугой, беззвучный спазм. Она лишь бессильно мотала головой, пытаясь высвободиться, но захват был стальным.

– Запомни, мразь, – Лера притянула ее лицо еще ближе, ее шепот стал по-настоящему страшным. – Если я еще раз увижу тебя просто рядом с ним, я твою пустую башку в унитаз засуну! Поняла?!

Маша кивнула, заливаясь слезами. Она верила. Верила каждому слову.

Лера с силой оттолкнула ее, и на прощание отвесила короткую, звонкую пощечину. Боль была острой и унизительной. Пока Лера с подружками, громко смеясь, выходили из туалета, Маша медленно сползла по стене на грязный, мокрый пол. Она не слышала звонка на урок. Она не слышала ничего, кроме гула в собственной голове. Она просто сидела и плакала, разрываясь на части от стыда, унижения и горького, бесконечного отчаяния, терзая себя одной и той же мыслью: «За что?»

Гришу совесть за содеянное не мучила. Он не просто не чувствовал вины – он купался в лучах собственной победы. Для него это была не трагедия, а увлекательная игра, в которой он вышел безоговорочным чемпионом. Он с легкостью подхватывал грязные шутки в адрес Маши, его смех звенел громче всех, и в его глазах читалось лишь самодовольное удовлетворение от удачно проведенной «операции».

Артем же был похож на грозовую тучу. Он сидел, сгорбившись, его молчание было густым и зловещим, резко контрастируя с общим весельем. Он чувствовал себя сидящим на вулкане, который вот-вот рванет.

– Кстати, встретил Вику с утра, – начал Гриша, развалившись на стуле рядом. – Говорит, ты от нее вчера сбежал, как ошпаренный. Что на тебя нашло, Дон Жуан?

– Вспомнил, что срочно нужно домой, – отрезал Артем, не глядя на друга, его голос был плоским.

– Дурак, – фыркнул Гриша. – Она явно запала на тебя. Пользуйся моментом! Такие шансы не каждый день выпадают. – Для него мир был прост: желание, возможность, действие. Никаких сложностей.

– Я поговорю с ней, но позже, – сухо парировал Артем, отгоняя навязчивое воспоминание о вчерашнем вечере. Его взгляд упал на пустую парту в третьем ряду. – Где Маша? Она на урок не пришла.

Гриша лениво повернул голову, посмотрел на пустующее место и усмехнулся одной стороной рта.

– Может, закрутила роман уже с кем-то другим? Не успел я глазом моргнуть, а она уже новую жертву ищет. – Ему эта ситуация и правда казалась до абсурда забавной.

Но Артема она не смешила. Напротив, его лицо залилось густым багровым румянцем от внезапно вспыхнувшей злости. В его груди клокотала ярость, но он не мог понять, на кого она направлена. На Гришу – за его циничное, бездушное поведение? На Машу – за ее мнимую «легкомысленность», в которую он так легко поверил? Или, что было хуже всего, на самого себя – за то, что его предательски тянуло к ней, несмотря на всю эту грязь, и за то малодушие, что не позволило ему ни защитить ее, ни разобраться в правде? Эта внутренняя буря не находила выхода, и от этого становилась только сильнее.

Ярость, стыд и беспокойство сомкнулись в Артеме в тугой, болезненный клубок. Он больше не мог выносить этого – ни циничного хихиканья Гриши, ни собственных терзаний. Резко вскочив с места, он, не отвечая на оклик учителя, вылетел из класса. Изначально он хотел просто выйти, глотнуть воздуха, но внезапно в его сознании, как вспышка, возникла мысль: «Туалет. Она может быть там».

Ноги сами понесли его по знакомому коридору. Подойдя к двери, он на мгновение замер, а затем тихо постучал.

– Там кто-то есть? – его голос прозвучал неестественно громко в тишине. – Я захожу.

То, что он увидел, вырвало у него из груди сдавленный стон. На мокром, грязном полу, прислонившись к стене, лежала Маша. Ее волосы были растрепаны, лицо распухло и покрыто красными пятнами от слез, а взгляд был пустым и отсутствующим. Она почти не дышала, лишь изредка ее плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.

– Машка! – крикнул Артем, и его голос сорвался от страха. Он бросился к ней, опускаясь на колени.

При его прикосновении она вздрогнула, как от удара током, и резко отпрянула, прижимаясь к холодной кафельной стене.

– Не трогай меня! – ее голос был хриплым, пронзительным, граничащим с истерикой. – Уйди!

– Маш, это я, Артем, – пытался он успокоить ее, говоря мягко и медленно, как с напуганным животным. – Тише, все хорошо. Давай я помогу тебе встать.

Он снова попытался взять ее за руку, но в этот раз она не оттолкнула его. Вместо этого ее тело внезапно обмякло, и она вся, вся ее подавленная боль и отчаяние, рухнули прямо к нему в объятия. Рыдания, наконец, прорвались наружу – громкие, душераздирающие, сотрясающие все ее хрупкое тело. Она вцепилась пальцами в его куртку, словно боялась, что он исчезнет, а он, не говоря ни слова, просто крепко держал ее, одной рукой поддерживая, чтобы она не соскользнула на пол, а другой нежно гладя по растрепанным волосам, пытаясь хоть как-то унять эту бесконечную дрожь.

Когда самые сильные спазмы плача поутихли, перейдя в тихие, прерывистые всхлипы, Артем осторожно прошептал: