Хейзел М. – Образец «MEDUZA» (страница 2)
На снимке – улыбающаяся женщина и девочка с двумя хвостиками. Они сидели на зеленой траве, которой больше не существовало.
И снова – тот самый ком в горле. Глухой, болезненный удар по тому, чего нет. По пустоте, где должны быть слезы.
Внезапно, где-то в самой глубине бункера, в абсолютной черноте, громко и металлически звякнуло что-то железное.
Они замерли, выхватив оружие, слившись с тенями. Сердца отстукивали свинцовые дроби в висках. Секунды растягивались в минуты, но новый звук не повторился. Лишь тишина, теперь казавшаяся насмешливой и настороженной.
– Крыса, – хрипло проговорил коренастый штурмовик, медленно опуская ствол. – Или кусок штукатурки упал. В таких громадинах всегда что-то осыпается.
Он говорил это с силой, пытаясь убедить в первую очередь себя. Но напряжение в его широких плечах не спадало.
Медик, не отрывая взгляда от темноты, медленно выдохнула:
– Нам нужно вернуться к свету. К нему. – Она кивнула в сторону их импровизированного лагеря, где спал раненый.
Они отступали спинами вперед, чувствуя на затылке ледяное дыхание пустоты. Вернувшись под косой луч, падающий с неба, они почувствовали иллюзию безопасности. Раненый по-прежнему лежал без движения, его дыхание ровное, но слишком поверхностное.
Молчание стало невыносимым. Его нарушил тот, кого они условно считали лидером.
– Ладно, – он провел рукой по лицу, смазывая грязь. – Давайте… с начала. Кто-нибудь… хоть что-нибудь? Имя? Звание? Почему мы здесь?
Штурмовик мрачно фыркнул, опускаясь на ящик.
– У меня в голове – дым. Я помню, как держать оружие. Помню, как бросать гранату. Помню, что эта тварь с щупальцами – плохо. А кто я… – Он с силой ткнул себя пальцем в грудь. – Ничего. Пустота.
Все посмотрели на девушку. Она сидела, обняв колени, и смотрела на свои руки.
– Я знаю, как наложить жгут. Знаю дозировку морфия. Знаю, что рана от кислоты должна выглядеть иначе. – Она подняла на них взгляд. – Но я не знаю, учили ли меня этому. Имя… Мне кажется, что-то на «Л»… Лена? Лика? Не знаю. Это просто… ощущение.
– А у меня… – тихо сказал Лидер. Он снова посмотрел на свою ладонь, на шрамы. – У меня есть вот это. И… я, кажется, помню вкус жареного мяса. Не тушенки. А настоящего, с дымком. На костре. – Он замолчал, пытаясь поймать убегающий образ, но тот таял, оставляя лишь призрачное послевкусие ностальгии по чему-то безвозвратно утраченному.
– Меня зовут Степка, – вдруг прошептал раненый. Его глаза были закрыты, губы едва шевелились. Голос был слабым, но четким. – Батя… всегда так называл… – Он снова погрузился в морфийный сон, унося с собой единственную крупицу прошлого.
– Ладно, Степ, – кивнул штурмовик, и в его голосе впервые прозвучала не грубость, а что-то похожее на тяжелую нежность. – Держись.
Жажда и голод, отодвинутые адреналином, начали напоминать о себе сухим першением в горце и ноющей пустотой в желудке. Лидер встал.
– Нужно искать провизию. Если это был штаб, тут должны быть запасы.
Исследование ближней зоны под светом разлома оказалось продуктивным. За грудой пустых ящиков они нашли запертую на ржавый амбарный замок дверь. Штурмовик без лишних слов ударил по замку прикладом – металл с лязгом поддался.
Вглубь под землю уходил склад. Небогатый, но ставший для них сокровищницей. Аккуратные пирамиды из жестяных банок. «Тушенка говяжья». «Каша гречневая с говядиной». «Хлеб бородинский», сухари. И главное – вдоль дальней стены стояли десятки пластиковых бутылок с водой, плотно запечатанных.
Они смотрели на это богатство с почти религиозным благоговением.
– Годность… – машинально пробормотала девушка-медик, взяв одну из банок. – Сроки стерты. Но консервы… они вечные, да?
– Вечные, – с непоколебимой уверенностью подтвердил штурмовик, уже вскрывая ножом банку с тушенкой. Запах мяса и жира, соленый и жирный, показался им самым восхитительным ароматом на земле.
Они сидели на ящиках, ели холодную тушенку пальцами, запивая ее теплой, плоской водой из бутылок. Это был первый акт нормальности в их безумном существовании. Еда не вернула им память, но дала силы не сдаваться.
И пока они ели, луч света снаружи начал медленно угасать. Багровые отсветы поползли по ржавым башням танков, окрашивая их в цвет запекшейся крови. Наступала ночь. А с ней – и новый страх. Что таится в этой тьме? И что они услышат, когда солнце окончательно погаснет?
Первая ночь в усыпальнице прошла в напряженном, прерывистом забытьи. Тишину нарушал только скрип ржавого металла где-то в темноте – возможно, от перепада температуры – и их собственное тяжелое дыхание. Они дежурили по очереди, сидя у щели в за закрытыми двери, вглядываясь в непроглядную тьму снаружи и прислушиваясь к каждому шороху внутри. Никто не спал по-настоящему. Сон был полем боя, на котором обрывки памяти сражались с пустотой.
Утро пришло резко и безжалостно. Солнечный луч, еще жидкий и косой, пробился сквозь разлом и ударил Степу прямо в лицо. Он застонал, повернулся, и это движение стало роковым.
Его тело взметнулось в судороге, словно по нему ударили током. Глаза закатились, обнажив белки, и из его горла вырвался нечеловеческий, визгливый крик. Звук был таким пронзительным, что, казалось, резанул по бетону и ржавчине, эхом покатившись по бесконечным залам.
Все трое вскочили, сердцебиение взлетев до предела. Штурмовик первым оказался рядом, прижимая плечи Степы к полу, чтобы тот не бился о бетон.
– Держи его! – его голос был сиплым от невыспанности, но команда сработала безотказно.
Медик уже рылась в аптечке, ее лицо было бледным и осунувшимся, но руки не дрожали. Ампула, щелчок, укол. Морфий, их единственная защита от этой агонии, медленно наполнял вены. Сначала Степан выгнулся в последней, отчаянной судороге, а потом его тело обмякло, сдавшись химическому забвению. Только тихий, хриплый присвист вырывался из его горла.
В бункере снова воцарилась тишина, но теперь она была тяжелой и горькой. Они стояли над ним, дыша как загнанные звери, слушая этот ужасный звук.
– Ему хуже, – констатировала медик, не глядя ни на кого. Она разматывала окровавленный бинт. За ночь пятно разрослось, и теперь от раны шел сладковато-гнилостный запах, который перебивал даже запах ржавчины. Сама рана выглядела влажной, воспаленной, а края ее почернели еще сильнее.
– Эта кислота… она не просто разъедает. Она отравляет, – прошептала она. – Я не знаю, что делать.
– Значит, конец, – с той же безжалостной прямотой повторил штурмовик. На этот раз в его голосе не было вызова, лишь усталое принятие.
– Пока он дышит – нет, – возразил Лидер. В его собственной голове пульсировала боль, отголосок крика Степы. – Ему нужны силы. И нам тоже. Есть.
Они разожгли примус, найденный на складе, и подогрели тушенку. Запах горячей пищи на мгновение отогнал запах смерти. Когда Степ снова пришел в себя, его глаза были мутными от боли и наркотического тумана, но в них теплилось сознание. Медик, сжав зубы, сумела влить в него несколько ложек теплого бульона и немного воды.
Он ел покорно, почти не глядя на них. Потом его взгляд упал на свою повязку, и в глазах мелькнул животный, чистый страх.
– Батя… – снова прошептал он, цепляясь за единственное якорное воспоминание. – Где батя?
Никто не ответил. Штурмовик отвернулся, делая вид, что проверяет патроны. Медик смотрела в пол. Лидер положил руку на его плечо – жест, который показался ему одновременно фальшивым и правильным.
– Держись, солдат, – сказал он, и слова прозвучали как чужой, заученный ритуал.
Они сидели в молчании, слушая, как его дыхание снова выравнивается, уходя в тяжелый, морфийный сон. Они были сыты, у них была вода. Они пережили ночь. Но в свете дня их положение казалось еще более безнадежным. Они были заперты в гробнице с умирающим товарищем, а ключ от их собственного прошлого и, возможно, будущего, был навсегда утерян в пустоте их памяти. И где-то там, снаружи, в ослепительном утреннем свете, парила изящная, безмолвная смерть, ожидая своего часа.
Решение пришло само собой, рожденное отчаянием и практичностью. Сидеть и ждать, пока Степ умрет, а запасы иссякнут, было безумием. Дневной свет, пусть и жидкий, давал им хоть какую-то уверенность.
– Обследуем дальше, – твердо сказал Лидер. – Только вместе. Никаких разделений.
Медик кивнула, ее взгляд был прикован к Степану.
Они оставили Степу в относительной безопасности, подставив ему под голову сверток из курток, и двинулись вглубь, туда, где вчера наткнулись на стол с фотографией. Лучи их фонарей, теперь подкрепленные дневным светом, выхватывали новые детали. Рядом со столом стоял металлический шкаф, когда-то, видимо, запертый, но теперь его дверца висела на одной петле. Внутри царил хаос: сваленные в кучу пустые флаконы, рассыпанные таблетки, истлевшие бинты. Но в дальнем углу, в целлофановой, пыльной упаковке, они нашли нетронутый запас.
– Морфий, – медик вытащила коробку с ампулами, и в ее глазах вспыхнула надежда. – И стрептомицин. Перекись. Стерильные бинты. – Она бережно, как драгоценность, уложила находки в свой рюкзак. Это была не просто удача. Это была отсрочка приговора для Степана.
Именно тогда луч фонаря выхватил из полумрака стену, противоположную столу. На ней висела огромная, потрескавшаяся карта, покрытая пылью и паутиной. Они подошли ближе, смахнули слой времени с пластиковой поверхности.