Хендрик Грун – Записки Хендрика Груна из амстердамской богадельни (страница 23)
Сохраняйте спокойствие: раз уж вы сюда попали, здесь и оставайтесь, пока не отправитесь на кладбище или в крематорий.
Газеты снова кричат, что затраты на заботу о стариках превосходят всякую меру. Проблема решается в два этапа. Для начала урежут стандарт требований по уходу за беспомощными, а на втором этапе сами старики будут в значительной мере оплачивать социалку.
Относительно пункта первого: сейчас здесь вполне прилично живут старики, которые по новым стандартам жить здесь вообще не смогут. Они еще слишком подвижны и самостоятельны. Поползли слухи, что людям этой категории придется освободить помещения для более тяжелых подопечных. Эти слухи быстро посеяли тревогу, что (из предосторожности) привело к резкому обострению уже имеющихся жалоб.
Слухи не подтвердились. Можно с облегчением перевести дух: дирекция письменно заверила всех жильцов, что никого отсюда не выкинет, даже если человек вполне здоров. “Особые обстоятельства во внимание не приняты”.
Ну и формулировочка. Просто жуть берет.
Относительно пункта второго: из приглушенных разговоров за кофе мне известно, что кое-кто из жильцов снял свои деньги со счетов в банке, чтобы спрятать их в старый чулок. Или в наволочку. “Все услуги должны быть бесплатными, мы всю жизнь за них горбатились” – вот резюме всех этих разговоров. Два евро за такси “Коннексион” – это чистый грабеж.
Шепотом рассказывают о печальных случаях, когда дети подстраховались, без спросу опустошив банковские счета родителей. Чтобы не остаться без наследства.
– Пока ты жива, каждый день стоит мне кучу денег, – отпустил шуточку сын госпожи Схиппер. Его жена, напрочь лишенная чувства юмора, согласно кивнула. Счастливого пути на небеса.
Проводится акция “На прогулку с бабушкой”. Один денек в неделю дети гуляют с какой-то совершенно незнакомой им бабушкой, которая все остальное время одна как перст сидит у себя дома. Полагаю, это может быть и дедушка. Я видел, как человек восемь мальчиков и девочек с какими-то стариками шли к реставрированному Мадюродаму[16]. Можете считать меня старым занудой и брюзгой, но я все же скажу: лучше оставьте меня дома. Мадюродам вовсе не кажется мне красивым, а уж провести целый час в компании совершенно посторонних сорванцов 11–12 лет мне просто не по силам.
Умерь свой нигилизм, Грун, инициатива замечательная. Для начала вспомни, что многие дети в наше время считают, что на стариков незачем обращать внимание, раз о них заботится дом престарелых. Многие взрослые явно мыслят точно так же.
Газета, поддержавшая акцию “На прогулку с бабушкой”, приводит шокирующую статистику Центрального планового бюро: в Нидерландах проживают полтора миллиона одиноких стариков, из коих более трехсот тысяч совершенно одиноки. Это много.
Часто пожилые сами все портят, и об этом тоже нельзя не сказать. Только в нашем доме живут десятки капризных старых нытиков, которых нужно избегать, как чумы. Прошу прощения за честность, но так оно и есть.
Сколько раз я слышал: “Здесь по крайней мере можно хоть с кем-то поговорить”. Это и впрямь великое преимущество по сравнению с самостоятельным проживанием. Там-то вы беседуете всего лишь с кошкой или канарейкой. А здесь разве почувствуешь совершенное одиночество?
Узнав о рекламной акции “Мое первое ружье
Такое количество оружия – большое преимущество. Вам не нужно проходить через адские мытарства, чтобы получить таблетки для эвтаназии. Избавление ждет вас в кобуре. Если вы еще можете пошевелить хоть одним пальцем.
В этом году, как и в прошлом, мы только и говорим, что о весне. Кажется, природа лопается по швам. “Смотрите, травка зеленеет!” звучит по меньшей мере трижды в день. Только Эверт говорит: “Я слышу, как трава растет”. Некоторые тогда навостряют уши. И порой тоже слышат.
Два раза в день хожу гулять в скверик. Один раз с Эфье, один раз с Граме, Эдвардом или Эвертом. Восемь минут туда, четверть часа на скамейке, восемь минут обратно. Мы больше не спешим, весна никогда не надоедает. Иногда я ковыляю под проливным дождем. В арке на углу собираются подростки и высказываются на мой счет, пожалуй, слишком громко: “Что там делает этот старый клоун?” Я выразил им свое почтение: показал кулак. Думаю, это было забавно, но они не оценили юмора.
Несмотря на то, что отделение для слабоумных изолировано от нашего дома престарелых, в наших коридорах можно иногда встретить какого-нибудь маразматика под конвоем медсестры или медбрата. Тогда некоторые жильцы захлопывают двери своих комнат, потому что считают слабоумие заразным. Может, оно и не заразно, но наверняка никогда не знаешь. Так что безопасности ради, по глубокому убеждению многих жильцов, от таких соседей лучше держаться подальше. Речь идет не только о маразматиках. Раковые больные, геи, мусульмане – всех нужно избегать. Чем старше старики, тем они пугливее.
В нашем возрасте больше нечего терять. Значит ли это, что нам больше нечего бояться? Нас пугают разве что разные мелочи. Или лучше сказать: только разные мелочи. Ежедневный страх внушают нам упаковки. Пластиковые банки с язычком, под который никак не просунешь палец; вакуумные пакеты с такими маленькими уголками, что за них невозможно ухватиться; страхующие от детей колпачки на чистящих средствах; намертво закрученные крышки на баночках с яблочным пюре; пробки на бутылках шипучего вина, блистеры – все разработано специально, чтобы как можно больше затруднить дело старым, дрожащим и бессильным рукам.
Сегодня уронил банку маринованных огурцов, безуспешно пытаясь свернуть с нее крышку. Вся комната провоняла уксусом, повсюду осколки. Последний осколок я обнаружил в своем шлепанце. Кто-нибудь должен подать в суд на упаковочную индустрию за десятки тысяч случаев причинения физического и психического вреда. Другого выхода нет. Если уж люди способны летать на Луну, то могли бы, наконец, изобрести и приличную крышку для стеклянной банки.
Должен признаться, сегодня я немного брюзглив.
Утром Эверта забрали в больницу. Он позвонил мне оттуда, просил позаботиться о Маго. Несколько дней назад у Эверта почернели два пальца на ноге. Сегодня он пошел на консультацию, и домашний доктор немедленно вызвал “скорую”.
Случилось то, чего он боялся: то же, что и с его старым приятелем, которому по частям ампутировали ногу. Эверт звонил с больничной койки.
– Почему ты ничего не сказал? – не удержался я от вопроса.
– Получил бы в ответ только бесплатные советы, которым не смог бы последовать.
И в этом он прав.
Завтра его оперируют, и, если все пройдет удачно, у него будет на пару пальцев меньше и прыти поубавится. Закончив разговор, я вызвал такси и поехал в больницу, чтобы отвезти ему кое-какие вещи: кальсоны, пижаму, зубную щетку.
Он меня утешал. Не я его, а он меня. Я только потом осознал это и устыдился. Эверт реагирует на неприятности по мере их поступления. Он заранее просчитал и принял риски и, сколько мог, жил так, словно у него нет диабета. С удовольствием и достоинством. Так он держится и в больнице.
По возвращении я рассказал об этом членам клуба и персоналу. Реакция сотрудников была явно сочувственной. Ведь большинству людей Эверт внушает симпатию. Разве что какой-нибудь внучок тайно желает ему дальнейших ампутаций, лучше всего – головы.
Двое из наших соседей все-таки не смогли удержаться от победного замечания, что они его предупреждали.
Что за мерзкий день.
Я только что говорил с Эвертом. Час назад он вышел из наркоза. Сегодня утром его прооперировали: ампутировали три пальца на правой ступне, в том числе большой. Ему придется тяжело, особенно поначалу. Предстоит шесть недель реабилитации. Голос у него хриплый.
Мне нужно составить график посещений. Обойду всех членов клуба и некоторых сочувствующих из персонала.
Утром ездил в больницу к Эверту. Он вновь обрел свой прежний гонор. Спросил у медсестры, нельзя ли забрать домой отрезанные пальцы, чтобы поставить в вазочку на комоде. Сестра опешила.
– Я думаю, ваши пальцы уже выброшены, – сказала она, глядя на него с изумлением.
Эверт:
– Но они моя неотъемлемая собственность. Возможно, я подам жалобу… Да нет, я пошутил, милочка!
Он лежит в палате с еще двумя стариками. Один постоянно хрипит и кашляет, а между делом жалуется на все и вся. Другой тихо помирает. По крайней мере, так предполагает Эверт, у которого и самого вид не слишком цветущий. Усталый, побледневший и осунувшийся, он все еще игриво подмигивает сестрам.
– Еще деньков десять, и я снова, как чибис, поскачу за ходунком, – уверяет он меня.
Он взял с меня торжественную клятву, что мы будем и без него продолжать наши вылазки. Хорошо бы организовать вылазки в старые музеи, а планы политические отложить на будущее. Я обещал поставить об этом вопрос на очередном собрании.