Хендрик Грун – Записки Хендрика Груна из амстердамской богадельни (страница 21)

Для тех, у кого вторая стадия, многие дома назначают срок ожидания – два года. А тогда уж кандидат подчас отпадает сам собой. Недурно? Все эти списки ожидания нужны богадельням лишь для собственной страховки. В 70-е и 80-е можно было несколько лет прожить в доме престарелых в свое удовольствие. Теперь туда попадают сущие развалины, которые могут рухнуть в любой момент.

– За полтора дня в больнице я, можно сказать, совсем высох. Мне нужно срочно заправиться.

Я зашел к Эверту в половине восьмого узнать, как он себя чувствует. К этому времени он уже принял на грудь пару стаканов. В небесно-голубой бутылке осталось не намного больше того, что он тайно высосал из нее в больнице.

Когда вы молоды, вам хочется стать старше. Когда вам под шестьдесят, вы хотите всегда оставаться молодым. В глубокой старости вам не к чему больше стремиться. Это и есть самая суть пустоты здешнего существования. Оно не имеет целей. Вам не нужно сдавать экзамены, не нужно делать карьеру, не нужно растить детей. Вы сами слишком стары, чтобы ухаживать за внуками. В этой вдохновляющей обстановке не всегда удается ставить перед собой хоть какие-нибудь маленькие цели. В глазах здешних обитателей читается только покорность неизбежности. Это глаза людей, движущихся от чашки кофе к чашке чая и от чашки чая к чашке кофе.

Может, я все это уже говорил.

Может, нельзя так распускаться.

Просто больше действовать, чтобы каждый день стоил затраченных усилий. Ну, и устраивать выходные, в точности как на “Тур де Франс”.

Вчера я присутствовал на дневном концерте. Перечитав мои собственные жалобы на пустоту существования, я заставил себя предпринять хоть что-то. Эверта классическая музыка не вдохновляет, Эфье приболела, и у меня пропала охота искать компанию. Я один пошел на концерт, который бесплатно дают в здании районной префектуры.

Увы. “Что-то сделать” еще не значит приятно провести время. Концерт был слишком нудным и долгим, поэтому я заснул и спал, пока меня не толкнула в бок сидевшая рядом дама. Боюсь, я слишком громко храпел. Все смотрели на меня укоризненно, а я сгорал от стыда. И удалился как можно незаметнее, чувствуя, как жгут мне спину презрительные взгляды меломанов.

– Встряхнись, Хендрик, перестань хандрить. Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Подумаешь, маленькая неприятность. В следующий раз просто приклеишь бороду, – утешила меня Эфье, когда я зашел ее навестить. Она еще не открывала коробку с моими трюфелями.

Она не жаловалась, но деловым тоном рассказала, что ее кишечник часто не справляется со своей работой.

– И тогда приходится безвыходно сидеть у себя в комнате. Денек-другой.

Я приглашен завтра в полдень на белое вино и шоколадные трюфели. При условии, что кишечник заработает.

Унылый господин Дьедонне Титулар (имя и впрямь великолепное), поедая свой пудинг, читал клочок газеты, где говорилось, что согласно данным “аналитической группы” число домашних нападений на престарелых стремительно возросло. Дьедонне удовлетворенно потер руки, как бы давая понять, что лучше сидеть в этом поганом резервате, чем в опасном внешнем мире. И солидный сгусток пудинга повис на его усах.

Далее аналитическая группа сообщала, что грабители применяют все более жестокие методы, выпытывая у стариков, в какие чулки они засунули свои денежки. Ведь одной из причин многих ограблений является как раз то, что старики ненавидят банкоматы и держат дома довольно крупные суммы наличными. Лично я привел бы другие причины: медлительные старики не успевают броситься на защиту своей собственности. А грабители очень любят беззащитных жертв.

Эта пугающая тема обсуждалась за кофе. Страх был посеян. Семя попало в благодатную почву. Больше половины жильцов по вечерам опасается в одиночку выходить на улицу. Все боятся негров и марокканцев, вооруженных ножами. Поднялась целая волна слухов о карманниках, взломщиках, мотоциклистах, вырывающих сумки у прохожих, злоумышленниках, торгующих пылесосами, и мошенниках.

Я заходил к Эфье. Мы посмотрели фильм: вполне романтическую комедию. Этот жанр обычно навевает на меня сон. Но не на этот раз.

Дети смеются примерно сто раз в день. Взрослые еще смеются, но реже: от одного до пятнадцати раз на дню. Где-то на жизненном пути мы утрачиваем способность смеяться. Это цифры одного опроса. Пожилые не рассматриваются в нем как отдельная категория, но по собственному опыту должен сказать, что с годами коэффициент смеха еще более снижается. Хотя здесь следует проводить существенные различия.

За последние несколько дней я его немного повысил, но из людей, которых я вижу регулярно, пятеро не смеялись уже три дня. Однако этой статистике противостоят четыре дамы, которые смеются очень часто. Так часто и по таким ничтожным поводам, что вас охватывает раздражение, когда вы пытаетесь вести наблюдение. (Так что не делайте этого, не ведите наблюдений. Но имейте в виду: в тот миг, когда вы вздумаете возобновить наблюдения, будет поздно. Вы уже не сможете остановиться.)

Основной контингент наблюдаемых образует большая группа, которая редко хохочет, но регулярно улыбается. Я попытался подсчитать количество улыбок, но отказался от этой затеи, подсчет сильно отвлекает от беседы.

Относительно четырех человек я вычислил, как часто они смеялись, но совершенно не понял, о чем шел их разговор. Мои собеседники участливо спросили, хорошо ли я себя чувствую.

Теперь я пробую подсчитать, как часто смеюсь сам, но это труднее, чем вы думаете. В течение часа после чаепития и часа игры в бильярд с Граме и Эвертом я рассмеялся (громко) три раза и улыбнулся не то десять, не то пятнадцать раз. Недурно.

Я с грустью пришел к выводу, что с социальной точки зрения желательно, чтобы я и все прочие старики смеялись как можно больше. Улыбались там, улыбались здесь, говорили людям только приятные вещи. Показывали свою покорность или слабость. Не дай бог показать, что вы не считаете кое-что смешным. Или хотите избежать разговора.

Приятно прочесть в газете некролог какой-нибудь особы, знаменитой на все Нидерланды, и подумать: Боже, так этот человек был еще жив? Значит, он преспокойно был предан забвению. Бывает и наоборот: забытая знаменитость снова попадает в свет прожекторов. Ужасно.

Рамзес Шаффи[12], страдавший синдромом Корсакова, незадолго до смерти был еще раз приглашен в театр, чтобы, едва держась на ногах, фальшиво прохрипеть: “Мы победим!” Виллем Дёйс[13] сидел на шоу “Мир крутится по-прежнему”, повесив голову и ничего не воспринимая: после пятого инсульта он утратил дар речи. В свое время Рейк де Гойер[14], когда напивался, одним ударом валил с ног огромных парней, если ему не нравились их физиономии. Он был похож на полумертвую, беспомощную шепелявую мумию, когда его притащил под камеры его старый партнер Джонни. От Рейка я ожидал, что он не даст шанса распаду и вовремя уйдет, выстрелив себе в висок.

Почему эти некрофилы с ТВ с таким извращенным удовольствием любуются подобным унижением? Почему никто не скажет своим “фантастическим коллегам”, что бессовестно и гнусно выставлять на посмешище великих людей прошлого? Каждый раз, когда это происходит, я вырубаю ящик, но картинка застревает в памяти.

День коронации все ближе. И все больше раздражает тот факт, что все и каждый в Амстердаме стремятся участвовать в этом балаганном действе.

Господин Схафт, один из немногих, кто еще передвигается на собственных ногах, вне себя от ярости. В прошлый вторник полиция “украла” возле моста его велосипед только потому, что неделей позже какой-то толстяк с короной на голове проплывет мимо на расстоянии в сто метров. Весь город прибран, отмыт и начищен до блеска. А как только весь этот цирк кончится, Амстердам сможет снова, как и всегда, зарастать грязью. Вряд ли кто-то из соседей разделяет мои крамольные мысли. О династии Оранских – ни одного дурного слова.

Что-то мне худо. Подташнивает, и голова кружится. Хоть бы там ничего не выросло.

Надеюсь, у меня слишком много болячек, чтобы еще и выращивать опухоли.

Май

Тридцатое апреля для республиканца – самое подходящее число, чтобы заболеть. Шумиха вокруг коронации меня почти не коснулась. В день торжества у меня трещала голова и схватило живот. Так что я проглотил эффективную смесь из аспирина и активированного угля и остался в постели. Один раз в комнату сунулся было Эверт, потом Эдвард, Гритье и Эфье. Я сделал вид, что сплю.

На второй день я почувствовал, что уже воняю, и решил принять душ. Тогда-то и поскользнулся. С большим трудом, корчась от боли, добрался до постели. Ведь не так это просто – заорать “На помощь!”. Мешает этакая смесь упрямства и смущения. В конце концов пришла медсестра: ее вызвала соседка, услышавшая странный шум за стеной. Сестра позвала домашнего доктора, и он констатировал несколько ушибов ребер. Так что я счастливо отделался. Со сломанным бедром пришлось бы пролежать четыре месяца, а потом ковылять с ходунками.

Мне уже лучше, только больно делать вдох. Доктор не скупится на болеутоляющие, так что я уже через три дня спустился вниз выпить кофе. Там и впрямь несколько человек были рады меня видеть. Это пошло мне на пользу. Дам себе отдых еще пару дней. К понедельнику надо быть в форме, потому что в понедельник Эверт организует вылазку клуба. Тому, кто с первого раза угадает маршрут, он обещал поставить бутылку коньяка. Я не угадал: мы не поедем в бассейн учиться синхронному плаванию.