Хэлла Флокс – Маруська (страница 4)
Проснулась сегодня как никогда довольная и счастливая. Опротивевшей работы нет, не надо тратить выходные на отчёты. После крепкого сна и вкуснейшего завтрака пошла побалдеть на песочке. Солнышко сладко припекает, волны щекочут пятки.
Я устроилась у самой кромки воды, откинулась на локти, подставляя солнышку лицо. Купальник одевать не захотела: не люблю сверкать на весь пляж своими прелестями. Вот ночью можно, а сейчас ограничилась лёгким сарафанчиком. Уже середина лета, и загореть я успела хорошо, так что сейчас я просто отдыхала без всякого смысла и цели – чего не могла позволить себе довольно давно.
Внезапно набежала тучка, загораживая солнышко и пряча меня в тень. Открыв глаза, запрокинула голову, чтобы посмотреть, кто тут такой беспардонный… И – говорят же, ноги подкосило, когда испытываешь шок. Вот и у меня подкосило, только руки. Мозг не выдержал увиденного и послал сигнал телу, что нужно притвориться трупом – авось пронесёт.
Я рухнула в песок, разметав волосы по начищенным до блеска ботинкам…
…Интересная, должно быть, картина со стороны: стоит статный мужчина и женщина в его ногах, с растрёпанными по его ботинкам русыми волосами. И всё это на красивом белом песочке…
Внутренний монолог помог справиться с первым шоком, и я просто закрыла глаза, чтобы не видеть надменный взгляд бывшего начальника. И что это вдруг ему понадобилось на пляже в дорогущем костюме? Да и ещё рядом со мной! Вчера он всё сказал. Не верилось, что принёс расчёт самолично.
А он всё стоял, а я всё лежала. Девушка я терпеливая… иногда. Вот на данный момент, например, я очень терпеливая! А шум волн успокаивает нервы, тень «скалы» скрывает от солнца – сгореть моему носику курносому не грозит. Почему бы и не полежать?
Первым не выдержал тишины Македонский.
– Мариам Васильевна, мне очень льстит, что вы протираете мои ботинки своими волосами, но у нас мало времени, так что прошу…
Что он там просит, я так и не поняла. Я даже пропустила мимо ушей своё полное имя, как и отчество: ни первое, ни второе мне не нравилось, и представлялась я всем как Маруся.
Меня поразило его «у нас мало времени…»
Открыла глаза и увидела протянутую руку. Мне предлагают руку, причём на лице ни единого сомнения, что я отказать могу.
Спокойно поднялась с песочка, повернулась к мужчине‑скале и на всякий случай отошла на пару шагов, по щиколотку утопая в мокром песке. Волны, ласкающие мои ножки, уже не казались такими же приятными, как минуту назад. Этот взгляд пробирал до мурашек, а протянутая рука пугала всё больше.
– О каких «нас» вы говорите, Тимофей Вольдемарович? – как с умалишённым заговорила я. Опыт есть: у меня два брата такие фортели выкидывают, что поднатаскаться успела. Приходилось с их жертвами искать общий язык, чтобы оградить от родительского гнева.
– Об этом расскажу по дороге, – нетерпеливо продолжил красавчик и бросил взгляд на наручные часы.
На нас уже стали коситься с подозрением. Причём больше на меня бросали недоуменные взгляды. То есть мужик в дорогом костюме в разгаре дня на пляже их не смущал, а вот девушка в сарафане рядом с ним – это да, странно, очень странно.
– Не знаю, что вы задумали, но я с вами не пойду, – я сделала ещё шажок назад. – Мы вчера уже вроде всё обсудили…
– Вы правы, милая моя Мариам, я тоже так думал, – меня пронзили словно ножом недовольным взглядом, – но, как выяснилось с утра, ваш ответ, – Македонский провёл пальцем по щеке, где красовались три царапины, – не понравился моей девушке. Бывшей девушке…
– Упс, – я прикрыла рот ладошкой, чтобы не сболтнуть лишнего. Например:
Зря я распиналась и зря почувствовала себя чуточку виноватой. Македонский даже не слушал меня, продолжая раскрывать свои планы на мой счёт и повергая меня во всё больший шок:
– Завтра у моей матери день рождения. Светлана, моя бывшая по вашей вине девушка, должна была прикрывать меня от охотниц за кошельком и паспортом. Но благодаря вам! Она бросила меня…
– Не очень‑то вы уж и страдаете, – буркнула себе под нос, надеясь остаться неуслышанной. Но у этого мужчины не только руки громадные, но и уши.
– Некогда мне страдать, – фыркнул он и шагнул ко мне, – да и с вами возиться некогда. По дороге всё обсудим.
Он дёрнулся в мою сторону, намереваясь заграбастать своими ручищами. Путь отступления был только один – в воде. Только этот… этот… этот мужлан не дал мне даже развернуться. Шагнул за мной в воду, не заботясь о своих брендовых вещах, и просто взвалил на плечо!
От такого нахальства я потеряла дар речи. Висела на широком плече и вспоминала, когда меня последний раз носили на руках. Наверное, когда ломала ногу: отец тогда ещё был с нами, и каждое моё передвижение в тот период было сделано на его руках. А подобные воспоминания навевают на меня злость – они не дают забыть его любовь и возненавидеть окончательно.
Опомнилась возле родного трейлера, где толпа маминых покупателей, которые меня хорошо знают, между прочим, наблюдала с открытым ртом за нами.
– Тимофей Вольдемарович, а что вы делаете? – постаралась задать вежливый вопрос ягодичной зоне Македонского.
Зона не ответила, лишь напряглась на очередном шаге. Я почти залюбовалась открывшимся видом, руки сами потянулись потрогать. А что, ему можно, а мне нет? Придерживал‑то он меня одной рукой за икры, а другой – за попу. Как я думаю, чтобы не весь пляж разглядел моё бельё. Но факт остаётся фактом.
И только моя ладошка оказалась в сантиметре от вожделенного, как я оказалась прямо перед носом Македонского, точнее – перед его грудью. От резкой смены положения меня пошатнуло, пришлось вцепиться в руки мужчины. Он придержал меня за талию. И если вы думаете, что между нами пробежала искра – зря. Но именно так и подумала добрая половина пляжа. Иначе откуда я услышала этот восхищённый вздох?
– Я, милая моя Мариам, везу тебя отрабатывать нанесённый мне физический и моральный вред.
Мля… А сказано это было на ушко и таким зловещим тоном, что по спине уже слоны носиться стали. Попыталась высвободиться, но оказалась прижата к мужской груди ещё сильнее. Пришлось вдыхать мужской одеколон, хотя теперь не могу, когда мужчина пользуется парфюмерией. Бывает, идёт мимо красавчик, а от него так пахнёт, словно он ведро духов на себя вылил. Для меня максимум, чем должен пользоваться мужчина, это дезодорант и пара капель одеколона. Но запах Македонского, как ни странно, не вызвал отвращения. Лёгкий аромат бриза, очень даже пряный…
Чёрт, да что же такое!
– Не имеете права! – возразила, когда вернула себе здравый рассудок, а то подобное появление и заявления мужчины ввели меня в некое подобие транса. Вроде всё вижу, слышу, но осознать происходящее не могу.
– Ещё как имею. Находясь в рабочее время, на рабочем месте, ты ударила начальника… Как это называется? – Македонский отстранился, придерживая меня за плечи и смотря с превосходством.
– Вы подписали моё заявление! – я, конечно, предприняла попытку защититься, но кто мне поверит. В нашем шалаше не было камер, а мои «коллеги» точно не будут выступать на стороне правды – моей правды.
Понимал это и Македонский. Понимал и стоял, довольно щурился.
Я не знала, что значит его отработка, только страшно было всё равно. Я не знаю этого человека. Вон, он меня на плечо свободно закинул, а разглядывает как! С прищуром, словно определяя стоимость. От такого ожидать можно чего угодно.
Я попыталась снова вырваться, но, не добившись результата, стала дёргаться сильнее.
– Бесполезно! – прошептал этот изверг мне на ухо, и я снова оказалась на плече.
– Мамочка! – взвизгнула я и уставилась на окружающих. – Чего вы стоите? Меня похищают! Позовите маму! Ма-ам!
Но люди вокруг лишь стояли с дурацкими улыбками, словно смотрели представление. Может, они думали, что всё подстроено?
И тут наконец выскакивает родная мамушка. Но почему она такая счастливая?
– Ой, милая, какой сюрприз, какой сюрприз! – подлетает она и начинает щебетать. Я, опираясь на спину «похитителя», пытаюсь подняться, чтобы понять, не пьяна ли моя матушка. О каком сюрпризе речь?
А «похититель» всё идёт, не сбиваясь с шага, а мама едва поспевает за ним.
– Пока ты отдыхала, Тимочка подъехал и говорит, что хочет украсть тебя на выходные, – тараторит мама.
«
– Спросил, где ты. А я и подсказала твоё любимое место! Говорит, что ты отдохнёшь – заработалась у него! – продолжает мама.
– Мама, очнись, он вчера меня с работы выставил! – попыталась я вразумить родительницу, но та была непробиваема.
– Ничего, донь, милые бранятся – только тешатся. Вон, мы с папкой…
Оп‑пачки! Мама до такой степени обрадовалась, что нашлись мужские руки, готовые закинуть меня на могучие плечи, что даже про отца проболталась.
Поняв, что сболтнула лишнее, мамушка буркнула, что счастлива за меня, и зачем‑то обежала Македонского. Когда я посмотрела на её удаляющуюся спину, то заметила: моей сумочки, которая до этого была у неё, нигде не видно!