Helga Duran – Игрушка мента (страница 2)

Её рука была хрупкой, почти невесомой, и от этой хрупкости моя железная хватка инстинктивно смягчилась на микроскопическую долю, не отпуская, но и не ломая.

Волна адреналина, исходящая от неё, была физически ощутимой. Я почувствовал её буквально: учащённый пульс, отчаянно стучавший у меня под пальцами, мелкую дрожь, которую она тщетно пыталась подавить. Это был не страх обычной пойманной карманницы. Это был дикий, панический ужас загнанного зверька, смешанный с яростью.

А её взгляд? Широко распахнутые глаза, в которых отражалось почти физическое падение с огромной высоты. С высоты её наглой, беспечной жизни. В них было столько огня, столько незаслуженной привилегированности и в то же время беззащитной, детской растерянности, что в его груди что-то ёкнуло.

Не жалость. Ни в коем случае. Скорее раздражённое узнавание.

Я держал в руках не просто воришку. Я держал олицетворение всего, что презирал. Избалованную, увёртливую мажорку, думающую, что правила писаны для кого угодно, но только не для неё.

С отвращением к самому себе я почувствовал не просто профессиональный интерес. Я почувствовал дикое желание. Не как к Вике простое и физиологичное. Нет.

Это было острее, опаснее. Желание убрать с её лица этот спесивый взгляд. Разрушить её карточный домик. Вытрясти из этой дряни всю её душу.

И впервые за долгие годы моё ледяное спокойствие дало трещину, сквозь которую прорвалось что-то тёмное, первобытное, неконтролируемое и такое же уродливое, как вся моя служба.

Нужно было преподать урок этой зарвавшейся суке, раз родители ей не объяснили в своё время, что такое хорошо, а что такое плохо.

3. Глеб

Как только дверь магазина захлопнулась за спиной, и я вынес воровку, как пакет с мусором на улицу, её тушка, только что обмякшая в моей хватке, вдруг напряглась струной. Я почувствовал это сразу.

Ее взгляд метнулся в сторону. Туда, где столпилась кучка её дружков – сопливых мажоров, с округлившимися от шока и восторга глазами. Они снимали всё на телефоны. Конечно же. Для их дешёвого стриминга я стал неожиданным антагонистом.

И вот оно. Включилось.

Словно кто-то щёлкнул выключателем. Из пойманной, испуганной мыши девка превратилась в шипящую кошку. Её тело затрепыхалось в моей руке с новой, истеричной силой.

– Отстань! Руки убери, я тебя засужу! Ты знаешь, кто мой отец?! – её сорвавшийся, визгливый голосишко, резанул по ушам. – Он тебя по щелчку пальцев уволит! На дно отправит, ты понял, мусор?!

Я лишь сильнее сжал пальцы на воротнике её рубашки. «Отец» – это слово, эта мантра всех испорченных детей, у которых за душой ничего, кроме папиного кошелька.

Мне было на это плевать. На самом деле, даже не плевать, это вызывало во мне тупую, ядовитую ярость. Они все как под копирку. Одна и та же пластинка.

– И мой парень тебя убьёт! Он боксёр! Слышишь, урод? Он тебя в лепёшку превратит! – продолжала она выть, пытаясь вырваться.

Боксёр? Великий и ужасный. Я представил ушастого пацана из той стайки, и мои челюсти сами собой сжались. Ещё один клоун в её цирке?

Её угрозы не пугали. Они раздражали. Как назойливое жужжание мухи, которая считает себя королевой воздуха. Они бесили меня своей абсолютной, инфантильной верой в то, что мир вращается вокруг их хотелок.

Я молча тащил её в участок, располагавшийся практически за углом. Каждый её вопль, каждая попытка ударить меня ногой по ноге лишь подливали масла в огонь моего холодного бешенства. Она борзела не потому, что была смелой, а потому, что боялась упасть в грязь лицом перед своей паствой. Боялась выглядеть слабой в их дешёвых сторис. Эта мысль была вишенкой на торте. Её мораль, её гордость, её «лицо» – всё это было куплено папиными деньгами и держалось на одобрении таких же пустышек.

Так мы дошли до участка. Она, запыхавшаяся, с тушью, размазанной по щекам от яростных слёз, выпученными глазами смотрела на меня. В них читался уже не просто страх, а животная ненависть. И я, поздно спохватившийся о том, что забыл на кассе свои покупки.

Всё из-за этой мрази!

Я затолкал её в свой кабинет. Без церемоний. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир вместе с любопытными взглядами коллег. Здесь была только она, я и четыре стены, пропахшие табаком, старыми бумагами и моим вечным недовольством.

Отобрав у неё сумку, вывернул её над столом. На папки с оперативными сводками посыпались ключи от машины, айфон последней модели, косметика, кошелёк в виде мордочки котёнка и тёмно-красная книжечка. Паспорт.

Я открыл его. "Ермолова Евгения Аркадьевна". Нашёл дату рождения. Мысленно подсчитал. Совершеннолетняя. Отлично. Словно камень упал с души, холодный и тяжёлый. Теперь всё было чисто. Никаких детских комнат, никаких ненужных условностей. Можно работать по-взрослому.

– Выкладывай всё, – бросил я, указывая на стол. – Всё, что украла, малая.

– Я ничего не брала! Немедленно отпустите меня.

Мои пальцы сомкнулись вокруг её горла, когда я вжал её в стену. Кожа под пальцами была обжигающе горячей, влажной от слёз и пота. Я чувствовал ритмичное биение её сердца, каждый её содрогающийся вдох.

– Хочешь, чтобы я тебя обыскал? – мой голос прозвучал низко, почти интимно, шёпотом, предназначенным только для неё.

Она не ответила. Лишь резко выдохнула. Её глаза, огромные, полные ужаса были прикованы к моему лицу.

Я прижал её к стене сильнее, чувствуя, как её тело податливо вжимается в шершавую поверхность. Большим пальцем провёл по линии её челюсти, ощущая под кожей мелкую, как у загнанного зверя, дрожь.

Белоснежная кожа, чувственные, пухлые губы, правильные черты лица, белокурые локоны...

Красивая, зараза! Чисто куколка.

Пахло от неё приятно. Едва уловимый запах каких-то цветов, смешанный с ванилью.

Моя свободная рука скользнула вниз, медленно начала пробираться под край её рубашки. Не сводя с неё глаз, провёл пальцами по горячему участку кожи на изгибе её талии, выбив из неё очередной резкий вздох, сорвавшийся с её губ.

– Спрашиваю в последний раз, – моё дыхание обожгло её щеку. Я прижался бёдрами к её бёдрам, не оставляя сомнений в том, каким будет этот «обыск». – Хочешь?

Девчонка закрыла глаза, и по её щеке скатилась одинокая слеза. Но её тело больше не трепыхалось. Оно замерло в напряжённом, почти болезненном ожидании. И в этом молчании, в этой полной, безоговорочной капитуляции я получил свой ответ.

Уже через секунду она, всхлипывая, с ненавидящим взглядом, вытряхнула из карманов безделушки: помаду, зажигалку, блестящий брелок.

Мелочь. Дерьмо, за которое она готова была продать душу просто по приколу. Её пальцы дрожали.

Без лишних слов я взял с полки наручники, щёлкнул одной манжетой вокруг её тонкого запястья, а другой – по толстой трубе батареи под окном. Металл звякнул с финальным, неоспоримым звуком. Она ахнула, дёрнулась, но цепь была короткой, поэтому ей пришлось опуститься жопой на пол.

Вот так. Посиди, сука, и подумай над своим поведением.

Первые пятнадцать минут Евгения просто сидела, прижавшись лбом к холодной поверхности батареи, и плакала. Тихо, почти бесшумно, лишь плечи вздрагивали. Я делал вид, что работаю, глядя в монитор, но краем глаза видел всё.

Вид разбитой и униженной принцессы доставлял мне почти физическое наслаждение. Интересно, сколько продлится эта тихая фаза?

Ответ пришёл, когда я встал, залил кипятком свой "Бичпакет". Неприкосновенный запас, который мне пришлось достать из сейфа. Я всегда хранил там парочку на случай ядерной войны, а также гандоны и коньяк.

Едкий запах искусственной курицы пополз по кабинету, заставив Евгению снова открыть свой грязный ротик.

– Фу, боже, какая гадость, – её голос, хриплый от слёз, прозвучал с новой силой, но теперь в нём не было страха. Была чистая, неподдельная брезгливость. – Вы, мусора, и едите соответственно. Отбросы.

Я не реагировал, помешивая лапшу.

– И смотреть на вас противно. Сидишь тут, в этой конуре, важничаешь. Думаешь, ты кто? Ты никто! Пёс на побегушках! Мой отец таких, как ты, на завтрак ест!

Она выкрикивала это, дёргая наручниками, её лицо исказила гримаса ярости и отвращения. И что-то во мне щёлкнуло. Уже не злость, а скорее удовлетворение.

Её истинная сущность, вся эта гниль, скрытая под маской шока, выползала наружу. Она не раскаивалась. Она презирала. Презирала мой мир, мою еду, мою службу.

Я медленно повернулся к ней, с чашкой в руке. Сделал глоток бульона. Горячая, безвкусная жижа обожгла язык.

– Я тебя щас выебу, а потом наркоту подкину, если хлебало не завалишь! – пригрозил я.

Она замолчала, уставившись на меня с таким немым бешенством, что, казалось, воздух затрещал. До неё начала доходить жестокая правда: здесь Я царь и бог, а она говно, прилипшее к батарее.

Теперь мы сидели в полнейшей тишине, нарушаемой лишь шмыганьем её носа и клацаньем клавиатуры под моими пальцами.

Я пробил Ермолову по базе. Никаких приводов. Вообще никаких нарушений, если не считать пары штрафов за парковку в неположенном месте.

Неудивительно. Чистенькая, как и все мажорики.

Я планировал продержать девчонку дотемна и выпустить, когда её борзость неизбежно трансформируется в апатию. Больше я ничего сделать не мог. Безделушки, что она стащила, не тянули на статью. Даже "хулиганку" ей не пришьёшь. Я понимал это с самого начала, поэтому особо ни на что не рассчитывал.