Хелена Скай – Нам надо проститься... (страница 18)
Пауза.
И почти сразу:
Вот теперь стало неприятно.
Не резко – скорее сжалось где-то внутри, чуть выше диафрагмы, как бывает перед тем, как услышать что-то, чего не хочется слышать.
Она перечитала сообщение. Потом ещё раз – медленнее.
Никакого «вчера», никакого намёка, что вчера вообще было. Как будто разговор начался с чистого листа. Как будто она одна его помнит.
Пауза.
Она задержала взгляд на слове мы. Не потому, что там был какой-то особый смысл, – просто взгляд зацепился.
Ответ пришёл быстро. Очень быстро.
Она села в кровати. Телефон держала двумя руками, словно он мог ускользнуть.
Пауза на несколько секунд.
Вот здесь она почти рассмеялась.
Не потому, что было смешно, – просто в этом был такой узнаваемый, до последней интонации, он, что напряжение на секунду отпустило.
Он не уходил от разговора.
Он просто его не открывал.
Она ещё несколько секунд держала телефон в руках. Потом положила его рядом. И только тогда позволила себе улыбнуться – коротко, почти незаметно, больше глазами, чем губами.
Не потому, что стало легче.
Потому что стало понятнее.
Момент для разговора она выбирала тщательно – не сразу после завтрака, и не вечером, когда отец устал, а в обед, когда все трое сидели за столом и настроение было ровным.
В столовой пахло свежим хлебом – Валентина Ивановна пекла по воскресеньям сама, и этот запах с детства означал для Лили спокойствие и надежность. Андрей Сергеевич ел неторопливо, обстоятельно, без лишних движений. Мать жаловалась на соседей – негромко, ровным голосом. Ложка тихо касалась тарелки.
Лили ждала паузы. Пауза наступила.
– Пап, мам, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал легко. – Я хотела поговорить.
Андрей Сергеевич не поднял головы сразу – дожевал, отложил вилку, промокнул губы салфеткой. И только после этого посмотрел на дочь – спокойно, внимательно. Валентина Ивановна обернулась чуть быстрее – с материнской чуткостью, которая улавливает интонацию раньше слов.
– Игорь с компанией едут на море, – сказала Лили. – Позвали меня.
Отец взял стакан с водой, отпил, поставил обратно – точно по центру салфетки.
– На сколько? – спросила мать.
– Дней на десять.
Андрей Сергеевич поднял взгляд.
– Нет, – сказал он.
Не резко, не жёстко – факт.
– Подожди, – Валентина Ивановна чуть повернулась к мужу. – Кто едет?
– Игорь, Миша, Марго – его девушка – и ещё одна пара. Нас шестеро.
– Андрей, – сказала мать негромко.
– Валя.
– Ей девятнадцать лет.
– Я в курсе, сколько ей лет. – Голос был без резкости – только особая твёрдость, которую Лили знала с детства. Человек не злится, стоит на своём. – Вопрос не в этом.
И вот здесь Лили почувствовала это – не мыслью, не словами, а чем-то более точным: дело действительно было не в Игоре, не в компании и даже не в море. Дело было в том, что её отпускают. И он это знает.
– В чём тогда? – спокойно спросила мать.
Отец посмотрел на жену – тем долгим взглядом, которым говорят без слов после многих лет вместе. Потом перевёл взгляд на Лили.
– В том, что ты едешь, – сказал он. – Сама. Без нас. На десять дней. – Пауза. – И я должен сделать вид, что меня это не касается.
Он сказал это спокойно. И именно поэтому прозвучало серьёзнее, чем если бы он повысил голос. Лили сидела прямо, пальцы сложены на коленях, и понимала, что сейчас нельзя ни давить, ни отступать – только держать линию ровно, без лишних слов.
– Я буду на связи, – сказала она. – Каждый день.
– Это не про связь, – ответил он.
Мать посмотрела на него – внимательно, чуть прищурившись, как смотрят, когда знают, что сейчас можно либо усилить, либо смягчить. И выбрала второе.
– Это про то, что она взрослеет, – сказала она тихо. – И ты это не отменишь. В Саратове она почти одна и решает всё сама.
Он не ответил сразу. За окном кто-то прошёл из охраны, хлопнула дверь. На секунду в столовой стало слышно всё – и тиканье часов, и лёгкое шуршание занавески, и как ложка касается тарелки.
– Пять дней, – сказал он, наконец.
– Андрей…