Хелена Хейл – Пломбир с шоколадной крошкой (страница 9)

Из колонок заиграл припев песни Лил Джона и Тайги «Bend Ova». Не покривлю душой, если скажу, что исполнила лучший тверк и реггетон в своей жизни! Боковым зрением видела, как все мужики покачивали головой в такт, не отрывая глаз от моей задницы. И тут песня резко переключилась, я молниеносно среагировала, узнав мотив – мы с Лусией все детство придумывали «сводящие с ума» танцы перед телевизором, глядя на красавицу Шакиру и пытаясь повторить за ней движения из видеоклипа. Да, это была «La Tortura». Вот я тебе и отомщу, самозванец.

Песню я знала наизусть. Подпевая себе под нос, я вытворяла животом такие вещи, каких сама от себя не ожидала! Плавные переходы от талии к бедрам, раскачивание груди, в общем, все в лучших традициях Шакиры. На финальном припеве я рухнула на пол, колени заскользили в разные стороны, после чего я откинулась назад, двигая талией и грудью. Медленно подползая к Волкеру, или как там его, я раскачивала бедрами, и, когда ногой коснулась его лодыжки, охранник у дверей резко дернулся.

Волкер, сглотнув, поднял руку вверх, словно белый флаг.

И пока Шакира нежно пела «ай, ай, ай-йай-йай…», я падала ему на грудь, волосами щекоча лицо, играя прессом и бедрами так, что у Волкера заискрились глаза. Руки его так напряглись, что вены готовы были лопнуть. Когда музыка оборвалась, мы почти соприкоснулись носами, и меня обдало жаром его дыхания, а также терпким пряным ароматом – смесью древесных ноток и табака.

Все это время Волкер тяжело дышал, сжав руки в кулаки, и не сводил с меня глаз. Я не уступала ему в этом поединке. Ни один из нас не улыбался, никакой легкости, как при встрече у кулера, не ощущалось, только плотное напряжение, осевшее на грудь тяжелым камнем. Молчание длилось бесконечно. Первым очнулся темнокожий парень, сидевший в центре второго ряда.

– Спасибо, мисс Джеферс, вы свободны. Результаты будут на нашем сайте к завтрашнему вечеру, – сказал он, переворачивая лист на своем планшете. Он усердно старался не смотреть на меня.

Оторвав взгляд от Волкера, я посмотрела на часы – вот же черт! Если не убегу сейчас, опоздаю на поезд!

– Спасибо вам, до свидания! – бросила я и побежала к выходу.

Краем уха, прикрывая за собой дверь, я услышала, как Волкер, прокашлявшись, сказал:

– Перерыв десять минут…

Глава 4

Одной деве Марии известно, каким чудом я успела на концерт. Пулей влетев в театр, я добралась до раздевалки. Девочки из балетной труппы уже были готовы к выходу на сцену, а я, потная, лохматая, врезалась в рассерженную миссис Уайтстоун.

– Каталина! Это что такое? – поправив очки, возмутилась она.

– Меня со вчерашнего вечера тошнило, крутило, но вот, я постаралась прийти на концерт, – хлопая ресницами, оправдывалась я. Рука невольно тянулась к носу, но, если я начну чесаться, миссис Уайтстоун сразу распознáет ложь. Уж она знала мои привычки.

– У тебя две минуты, живо переодевайся! Пропустить генеральную репетицию! Боже, Каталина, ты же знаешь, как важны такие концерты! – Миссис Уйатстоун все-таки смягчилась и обняла меня за плечи. – Давай, ради Лусии, станцуй за вас двоих!

Я вымучила улыбку и шустро переоделась. После того как я дала волю себе настоящей, пачка и пуанты вызывали дикое раздражение. Я мельком глянула на себя в зеркало перед выступлением – ужас. Холли права, я стручок гороха. Еще и миссис Уайтстоун со своим «ради Лусии»! Я и без того весь обратный путь жевала губы, пытаясь избавиться от мук совести!

– Лу, если ты меня слышишь или видишь… разве ты не заметила, какой счастливой я становлюсь, танцуя у Барбары? – прошептала я. – Может, балет ты и любила, но меня любила сильнее, верно?

Выдохнув, я выпорхнула под свет софитов, следом за девочками. На секунду прожекторы ослепили меня, я несколько раз моргнула и последовала к центру. Сцена театра впечатляла, и наверняка Лу была бы счастлива выступать в таком величественном старинном месте. Даже я ощущала гордость и предвкушение, которых балет давно мне не приносил, но все эти напомаженные, суперэлегантные зрители на стульях цвета слоновой кости с резными спинками вызывали отвращение. Не сомневаюсь, сидели среди них и те, кто наслаждался балетом как искусством, кто был очарован изяществом танца и драматизмом постановок, написанных великими людьми. Но… когда мы занимаемся чем-то, переступая через себя, наперерез мечтам, то постепенно взращиваем ненависть ко всему, что связано с этим занятием. И сейчас во мне она брала верх над всеми положительными эмоциями.

Сегодня мы выступали со «Щелкунчиком», моим любимым произведением, заставлявшим выложиться по полной. Волнующие душу мелодии и знаменитая история любви вызывали трепет. Балет – удивительное искусство. Мы, танцоры, только движениями и жестами передаем чувства героев, оживляем их образы, создаем сказку, воскрешаем веру в чудо. Лусия всегда говорила, что мы ничем не хуже актеров и что звездам балета впору встать в один ряд с голливудскими. Бесспорно, да, балет – это великолепно!

Но боже мой, еще ни одно выступление не вызвало во мне того упоения и эйфории, в какие я впала после своей маленькой мести Волкеру на кастинге. И как я могла придать лицу нужное спокойствие, а тело – заставить выполнять фуэте за фуэте, если перед глазами стоял образ ВиДжей Тага, его пальцы, сжатые в кулаки от напряжения, его грозовые глаза, готовые поглотить меня без остатка… И все же я не имела права подставлять группу из-за своей возродившейся ненависти к балету.

Сегодня с нами выступали парни, которые периодически приходили на репетиции. Без них «Щелкунчика» не поставишь. Отыграв первое действие, мы, еле дыша, жадно глотая воду, готовились ко второму. Закончили мы двухминутным апофеозом – вальсом. В партере сидели важные шишки, которые что-то записывали и о чем-то между собой шептались. Возможно, были приглашены представители балетных трупп других стран. Я надеялась только, что мне сохранят стипендию, большего не желала.

– Вы были великолепны! Браво, ребята! Должна вас предупредить, что скоро состоится званый ужин, вам всем обязательно нужно на него явиться. Там соберутся наши сегодняшние зрители. Многим поступят предложения, не упустите такой шанс! – говорила миссис Уайтстоун, пока мы возвращались в человеческое обличие в раздевалке, переодеваясь и смывая грим.

Я стала снимать новые пуанты, которые миссис Уайтстоун подарила мне несколько дней назад для выступления, заявив, что мои до того посерели, что не годятся для столь важного концерта. Ногу обожгло болью – от мозоли пошла кровь, которая, похоже, присохла к ткани, так что, снимая пуанты, я отодрала небольшой кусок кожи. Волшебно, снова на всех репетициях придется танцевать через адскую боль. Ненавижу!

– Каталина, – подозвала миссис Уайтстоун, когда я, прихрамывая, собиралась покинуть раздевалку. – Ты слышала, что я сказала об ужине? Тебе необходимо там быть. Возможно, будут представители европейских школ, в которые так хотела попасть Лусия, а ты сегодня показала себя очень достойно. Я заметила, как двое джентльменов, глядя на тебя, делали заметки в блокнотах.

Хореограф говорила с таким воодушевлением, что пришлось выдавить счастливую улыбку.

Выйдя из театра, я глубоко вдохнула прохладный осенний ветер и застыла, потерянная в своих размышлениях после слов миссис Уайтстоун. Последние два с половиной года я только и делала, что машинально выполняла ее указания, бездушно выкладываясь по полной на сцене. Хоть бы раз кто-нибудь спросил: «Каталина, а ты видишь свое будущее в балете?» Никого не волновало, какое будущее я хочу для себя.

Это нечестно, Лусия!

Несколько сорванных ветром оранжевых листьев врезались в мою куртку. Пока мы выступали, прошел дождь, тротуары и дороги были в небольших лужах, а воздух стал намного свежее. В груди разрасталась Марианская впадина, и я никак не могла найти в себе сил сделать шаг. Хотелось рухнуть на ступеньки и выплакать эту чертову гору эмоций, лавиной несущуюся по моим венам. Но я же должна быть сильной ради Лу, черт подери!

– Кэтти!

Меня мгновенно вырвало из транса самобичевания. Папа?!

Я круто обернулась. Вот он. Томас Джеферс, собственной персоной, в длинном коричневом пальто, со шляпой в руках, стоит на ступенях театра. Я поднялась по лестнице и прыгнула к отцу в объятия. Он закружил меня, и я снова стала малюткой Кэт, первоклашкой и егозой, которую он такими же кружениями встречал каждый вечер из школы.

– Папочка! – шепнула я ему в шею.

– Солнышко, до чего же красивое выступление! И как ты выросла! – Папа чуть отстранился, чтобы рассмотреть меня.

– Пап, да мы виделись три месяца назад! – рассмеялась я, хватая его под руку.

Зеленые глаза отца блеснули в свете фонаря. Тонкие губы сложились в улыбке, преисполненной гордости.

– Для меня это целая вечность, – парировал он. – Я серьезно, ты была великолепна! У меня волосы встали дыбом и не опускались!

Я снова рассмеялась и потянула его вперед.

– Ты на машине?

– Да, оставил на парковке. Довезу тебя до общежития и поеду в Джерси-Сити. Бабуля, наверное, нервничает, что приходится смотреть «мылодраму» в одиночестве. Наверняка записывает все важные события, чтобы пересказать мне, что я пропустил.

Папин красный «гольф» стоял прямо под кленом, листья которого, собравшие все оттенки желтого и красного, успели покрыть лобовое стекло автомобиля. Мы плюхнулись в салон, папа завел мотор и приоткрыл окна, сбрасывая листву, с которой не справились дворники.