Хелена Хейл – Пломбир с шоколадной крошкой (страница 7)
– Я как услышала твою историю, сразу обо всем догадалась. А сначала никак не могла разобраться, почему ты не возвращаешься на баскетбольную площадку.
– Не могу отказаться от балета. Мне кажется, так я предам и Лу, и отца, и бабушку, и маму. – Я никогда не говорила об этом вслух, потому немного смутилась, когда откровение сорвалось с языка.
Холли долго смотрела мне в глаза, но так и не нашла что сказать. Когда Джинджер пришла за пустыми тарелками, я попросила счет и уже через минуту заплатила за нас обеих. Мы вышли из кафе и медленным шагом направились к кампусу. Было странно идти в тишине, ведь Холли редко сохраняла молчание, скорее из кожи вон лезла, лишь бы не молчать.
– Знаешь… – наконец заговорила она, когда мы подошли к моему общежитию.
– Не вздумай пороть чушь по типу «Пути Господни неисповедимы».
Холли рассмеялась и ткнула меня в бок. Удар у нее тяжелый, я еле устояла на ногах.
– Все испортила! А я хотела поумничать! Ладно, черт с ним, ты права, все это чушь. Ни о каком Господе не шло и речи после смерти Джейдена. Больше тебе скажу, я перестала посещать воскресные службы. Как я могла идти к Нему, если Он забрал у меня брата?! Меня осуждали, пытались переубедить как раз этими избитыми фразами. Да какие к черту неисповедимые пути? Это
– Слышала бы тебя учительница моей воскресной школы, облила бы святой водой, – тепло улыбнулась я. – Но ты права. Такие бессмысленные потери отбирают веру, и не важно, в кого именно: в себя, в Бога, в людей. И если бы пару недель назад меня спросили: «Как ты научилась жить дальше?», я бы ответила: никак. Я не научилась и уж тем более не жила. Существовала в запрограммированной рутине. А теперь хочу жить, Холли, и мне от этого ужасно стыдно.
– Эй, детка! – Холс резко встала передо мной и приподняла пальцами мой подбородок. – Стыдно должно быть водиле, который въехал в ваш микроавтобус, но уж точно не тебе. Мы все когда-нибудь умрем, окей? Каждый из нас в свое время. Так проведи же это время так, как хочется
– Спасибо, Холс. – Я улыбнулась краем губ, заглянув в глаза подруги – глаза цвета растаявшего шоколада. – Помнишь, как на Скарлетт О’Хару ополчились, когда в период траура она позволила себе прийти на танцы и, более того, рискнула станцевать?
– И?
– Все осуждали ее. В те времена, по-моему, не меньше года следовало прятаться в четырех стенах за черной вуалью. Вот и я испытываю что-то подобное, будто все ждут от меня слез, а я…
– О-о-о, крошка, ты серьезно решила вспомнить времена рабства? Может, еще об устоях пятнадцатого века поговорим? – усмехнулась Холли, я же почувствовала себя неловко. Совсем не подумала об ужасах тех времен.
– А разве общество изменилось, Холс? Иногда мне действительно кажется, что мы застряли где-то там, просто гаджетами обзавелись и голубей почтовых распустили.
– Ладно, твоя правда. Но запомни: в этой жизни ты никому ничего не должна – пока не родишь, ясен перец, хотя моя мамочка и тут поспорила бы, – да и тебе никто ничего не должен. Как только смиришься с этим, а также с тем, что каждому из семи миллиардов людей друг на друга глубоко начхать, станешь чаще обращать внимание на свои истинные потребности и желания. Все, чао, крошка, до встречи на вечеринке!
Джун уехала со своим парнем на выходные к родителям. Так было сказано в короткой записке на обрывке бумаги, которую она оставила поверх горы грязной посуды. Наверное, пыталась извиниться за свинарник. Обрадовавшись одиночеству, весь субботний день я провела за уборкой, затем сходила в салон, чтобы обновить мелирование и стрижку, сделала ногти аквамаринового цвета, вернулась домой и под «Tell me», композицию P. Diddy и Агилеры, кружилась по комнате.
С восьми до девяти вечера я просидела у самодельного алтаря, глядя на фото мамы и Лу. Поправила бархатцы, зажгла свечи, попросила у самых близких мне людей прощения за все и приказала обязательно явиться ко мне сегодня по дороге из цветов. Хотя бы во сне.
Разговор с Холли придал мне решимости, поэтому, когда около десяти вечера пришла пора наряжаться в карнавальный костюм, я почти избавилась от сомнений. Облачилась в традиционное мексиканское платье алого цвета с черным тугим корсетом, подчеркивающим талию и грудь. Завив волосы крупными волнами, я вставила в них ободок с черными шипами, достала краски и принялась наносить грим в честь Дня мертвых. Долго пришлось провозиться, пока из зеркала на меня не посмотрело до ужаса красивое лицо скелета. Прихватив большой красно-черный веер, я накинула пальто и вышла на аллею кампуса. До начала праздника и вечеринок оставался всего час, вокруг сновали оборотни, Бритни Спирс, Супермены, ведьмы, вампиры и прочие интересные персонажи.
У меня слегка подрагивали коленки. Я давно мечтала оказаться в центре такой грандиозной вечеринки, но совесть не позволяла, а сейчас, скрывая лицо под маской, я чувствовала себя более уверенно и раскованно. Мы с Холли договорились встретиться у коммуны, где некогда был главным Аштон Холл. Заприметив латексный костюм, я покатилась со смеху – она все-таки вырядилась Женщиной-кошкой!
– Эй ты, пантера, не приближайся ко мне! Я твои феромоны сексуальности издалека почуяла, вот-вот отобьешь от меня всех мужиков! – хохотала я, пока не получила по запястью латексным хвостом. – Ай!
– Мяу, крошка, тебя не узнать! Выглядишь сногсшибательно! Я вот что предлагаю, давай здесь напьемся как следует, а после сходим на главную площадь. Рядом со сценой обещали концерт, может, потанцуем?
– Идет! – Я широко улыбнулась красными губами, протянула Холли руку, и мы ступили на порог коммуны.
В целом все было так, как я и представляла: куча пьяных тел, дурацкие игры, громкая музыка, но мне было чертовски весело! Никогда не была противницей алкоголя, хотя в последний раз выпивала еще с Лусией. В тот момент, когда перед глазами все поплыло, я нашла Холли и попросила уйти из коммуны, чтобы не усугублять свое состояние. Мы направились к главной площади. Холли с напускной угрозой размахивала своим хлыстом, а я покатывалась со смеху, глядя на испуганных прохожих.
Все вокруг казалось нереальным. Нет, не от алкоголя! Десятки ярких студентов и гостей окружали нас с Холли. Все скамьи аллеи были заняты разными компаниями. Люди танцевали, смеялись, вели громкие дискуссии, ели устрашающие сладости в форме глаз и пальцев, заматывали тех, кто пришел без костюмов, в туалетную бумагу, создавая мумий. С каждым шагом все громче звучала музыка – на площади соорудили мини-сцену, на которой выступал живой оркестр! Сказочная, волшебная атмосфера царила в кампусе!
Оркестр сразил нас наповал. Все музыканты были разрисованы под стать мне, то есть были в образах скелетов. Трубач бегло перебирал пальцами, барабанщик кивал в такт ударам, гитаристы прыгали по маленькой сцене, завлекая всех вокруг, одной мелодией заставляя поддаться танцу. Когда мы подошли ближе, мужчина за пианино повернулся к нам, проведя пальцами по краю черного цилиндра, затем вскочил с табурета и протянул мне руку.
– Что?..
– Иди, крошка!
Холли, наверное, хотела слегка подтолкнуть меня к сцене, но не рассчитала сил и буквально швырнула в объятия пианиста. Тот мгновенно подхватил меня за талию и поставил на сцену. Должна признать, вместе с оркестром я смотрелась гармонично. Мелодия затихла, все музыканты смотрели на меня, большинство студентов замерли, удивленные тишиной. Я и сама уже хотела возмутиться, но тут барабанщик начал отбивать бит, его подхватил трубач, чуть погодя вступил пианист, и я узнала ее: это была горячая, страстная мелодия песни «Smooth».
– Ну-ка зажги, детка! Эй, слышали, это моя девочка! – вопила Холли.
Мне что же? Танцевать? На виду у всего Принстона? Сердце ударилось о ребра, словно подталкивало к танцу, мозг же лихорадочно твердил: «Уходи со сцены, тебя могут увидеть девочки из труппы!» Но я уже раскрыла веер, уже занесла его перед лицом и поплыла по музыкальным волнам, гонимая страстью. Длинная алая юбка летала из стороны в сторону, развевалась, рисуя в воздухе красивые узоры. Веер то порхал, прикрывая свою хозяйку, то с треском раскрывался, словно требуя оваций. Я летала, парила, не слыша оглушительных аплодисментов, не обращая внимания на комплименты и выкрики толпы, меня окутала музыка, забрала к себе навечно!
На меня смотрели сотни глаз, но внезапно ближе к концу мелодии я ощутила один-единственный взгляд. Такой, будто кто-то пробирается цепкими пальцами под рубашку, от которого выступают мурашки и встают дыбом волосы, от которого хочется бежать, нестись без оглядки! Этот взгляд может оставить от тебя лишь пепел. Я даже на секунду остановилась, чтобы оглядеть зрителей, но ни от кого не ощутила той самой энергетики. Мне стало не по себе, и я спустилась со сцены под финальные ноты…
Вот и наступило второе ноября. В воскресенье, после того как мы с Холли очнулись ближе к вечеру в моей комнате, первым делом записали меня на кастинг. Ее так впечатлила моя минута славы в праздничную ночь, что она готова была собственноручно связать меня и доставить на кастинг в случае моего отказа. Только вот… выступление и меня зарядило необъятными амбициями и трепетными грезами. Долго уговаривать меня не пришлось.