Хелена Хейл – Пломбир с шоколадной крошкой (страница 2)
А еще мне надоело придерживаться относительно правильного питания. Сколько бы я ни лезла из кожи вон, это было бессмысленно: стоило чуть увеличить порцию обеда или съесть что-то мучное, как задница вырастала вдвое – волшебство, не иначе. И мои ягодицы, и без того крупные, еще более несуразно смотрелись под бледной пачкой.
Я вообще была неординарной балериной, или, как когда-то говорила Лу, мы с ней секретный ингредиент крабсбургера. Без нас группа выглядела блекло, а с нами – аппетитно и ярко. В американском балете не устанавливали жестких стандартов фигуры – в великом русском балете, например, требовалось оставаться в форме зубочистки, – и Лу пророчила нам выступления на мировой сцене.
Но, по-моему, это с сестрой все на свете выглядело ярко. А теперь она забрала все краски мира и оставила меня в бесцветной вселенной. Если бы
Балетный класс находился на втором этаже двухэтажного домика, ровные стены которого были выкрашены в бордовый цвет. На окнах крепились кашпо, в которых летом цвели фиалки и анютины глазки. Взбежав по лестнице, я вошла в зал, где уже все были в сборе и готовились к занятию. В раздевалке я переоделась в боди, натянула гетры, пуанты, собрала кудрявые мелированные волосы в пучок. Вернулась в зал и встала к станку.
Крепления станка немного расшатались и поскрипывали. Миссис Уайтстоун – нашего хореографа тоже перевели в принстонскую группу – нажала Play на пульте, и из колонок полилась очередная классическая мелодия. Растяжку я выполняла на автомате, год за годом каждые два дня я повторяла одни и те же движения. Хорошо, что сегодня не репетиция и не нужно выкладываться и скакать по всему классу. Однако от продолжительных пируэтов закружилась голова, а когда мы выполняли бризе, я чуть ли не пищала от боли в истертых пальцах. Раньше я могла в течение получаса оттачивать кабриоль, глиссад или соте, не испытывая дискомфорта. Наверное, потому, что Лу выполняла все эти виды прыжков как бешеная антилопа, с таким заразительным энтузиазмом, что теперь… любое упражнение отдавалось внутри ноющей болью, которую не под силу было унять ни одному обезболивающему.
– Очень хорошо, девочки, – похвалила нас в конце занятия миссис Уайтстоун. В волосах преподавателя начала проскальзывать седина, осанка была уже не той. – Напоминаю вам, что второго ноября у нас концерт. Финальная репетиция будет первого числа. Надеюсь, все готовы?
– Конечно, миссис Уайтстоун, – ответили мы хором.
– На концерт придет ректор университета, так что не подведите.
Мы синхронно принялись переодеваться в уличную одежду. Пытаясь натянуть кроссовки, я засмотрелась на стену. Здесь, в память о Лусии и Герте, погибших в той автокатастрофе, висели их портреты с выступлений. Сначала меня взбесило, что хореограф посмела повесить перед моим носом фото самого любимого человека на свете. Будто нарочно хотела причинить мне боль. Но миссис Уайтстоун сказала:
– Кэтти, моя милая девочка, мне очень жаль. Знаю, что тебе приходится тяжелее всех нас, связь двойняшек нерушима. Но мы тоже любили Лусию и гордились ею. Она была одной из самых ярких звездочек балета за всю мою карьеру. Никто так не отдавался сцене, как она. Ты ей почти не уступала, но такого огонька в глазах у тебя никогда не было. Эта ужасная трагедия всех нас подкосила, но теперь ты здесь, и, я уверена, мечты Лу осуществишь именно ты.
Три года назад это высказывание меня растрогало. Сегодня я смотрела на их портреты с мыслью о том, почему никого не интересуют
Спускаясь по лестнице к выходу из студии, я рыскала в сумке в поисках воды, но наткнулась на смятую листовку. Точно, Холли. Достав небольшой синий флаер, я прочла рекламу:
«Внимание, Принстон, КАСТИНГ!
Мы знаем, что среди студентов Принстонского университета есть множество талантов.
Если тебе от 18 до 23, ты умеешь танцевать
и знаешь, как показать себя,
мы ждем тебя на кастинге в состав танцовщиц
для клипа популярного рэпера ВиДжей Тага
2 ноября, 10:00, Филадельфия,
Спортивный зал на Мемфис-стрит»
– И что это за… – пробурчала я.
Заиграла песня Timbaland (feat. Keri Hilson) «The Way I аre», флаер чуть не вылетел из моих рук в окно, пока я пыталась достать телефон. Звонил папа.
– Да, папочка!
– Привет, милая. Как дела? Ждать тебя на выходные?
Папин голос, родной и громкий, мгновенно окутал меня спокойствием.
– Пока не знаю. Хотелось бы приехать, но это не точно. У нас будут вечеринки в честь праздников. – Я чесала нос на ходу. – Сейчас выхожу из класса балета. Как у тебя дела? Как бабуля?
– О, вечеринки! – Папа что-то неразборчиво пропыхтел. – Ты, кажется, давно на них не ходила?
– Ни разу, если честно, – выдохнула я.
С момента поступления моей энергии хватало только на то, чтобы дойти до аудитории или балетного класса. Я даже новых вещей не покупала в течение трех лет, чтобы не выезжать за пределы кампуса.
– Почему? – спросил папа. А потом, видимо, сам нашел ответ на свой вопрос: – Кэтти, детка, тебе двадцать один, самое время для безбашенных поступков. У меня ведь даже нет повода, чтобы отругать тебя. Придумай же что-нибудь.
Я рассмеялась, посмотрела по сторонам, переходя дорогу, и двинулась в сторону «Эспачо».
– Пап… мне кажется, не совсем правильно радоваться жизни, когда…
– Каталина, – прервал отец, – думаю, с тебя уже достаточно скорби. От того, что ты повеселишься, твоя боль никуда не исчезнет. Она будет жить с нами всегда, наша задача – научиться ее обуздывать, контролировать. Или ты думала, я буду осуждать тебя за вечеринку?
– Нет, что ты. – Чертов нос продолжал чесаться. Как бы полицейский патруль не заинтересовался мной. – Я сама себя осуждаю.
– Зря. Ты ведь так усердно занимаешься, танцуешь. Всем нужна разгрузка. Кстати, когда у вас выступление?
Я резко остановилась и посмотрела на флаер. Второе ноября. Хм…
– Вроде как второго ноября. А что?
– Думал, может, приеду, посмотрю на свою звездочку. Бабуля Карла передает тебе привет, – громко сообщил отец, затем прошептал: – Она сводит меня с ума своими мексиканскими сериалами.
Я снова рассмеялась. У бабушки Карлы, сколько я ее помнила, всегда по телевизору крутились мыльные оперы. По вечерам мы с Лу возвращались из школы и усаживались с бабушкой на диван. Она делала домашний сырный соус для начос по собственному, неповторимому рецепту. Как же было вкусно…
– Ладно, папуль, мне пора. Люблю тебя. Спишемся.
– Пока, детка, – с грустью ответил он и отключился.
Я любила отца. У нас с ним связь всегда была крепче, чем с мамой. Бабушка Карла даже говорила, что Эсмеральда, то есть мама, поделила нас с сестрой между собой и отцом и забрала к себе любимицу Лусию. Мама родилась и выросла в Мексике, в самый разгар расизма и депортации мигрантов. Конечно, к мексиканцам и полукровкам до сих пор относятся с подозрением, никого не волнует, что на дворе XXI век. Папа же был американцем – так мы получили американскую фамилию, гражданство, но доминирующие гены рода Лупита выдавали наши мексиканские корни.
По семейной легенде, родители познакомились у границы Мексики. Мама, держа в руках истоптанные танцевальные чешки, почти сутки шла в Америку. Ей надоело жить в деревне, она мечтала стать балериной и учиться в танцевальной школе, в которой бы не протекал потолок, где был бы хоть минимум санитарных условий и, конечно, перспективы. Она шла к американской мечте, когда отец, работавший на пограничной таможне, преградил ей путь.
Стояла ночь. Еще несколько метров по пустынной дороге – и она была бы в Нью-Мексико. А тут какой-то неотесанный мужлан выставил перед ней руку и не давал пройти дальше. Знал бы он, что во рту ее больше суток не было ни крошки еды, ни капли воды.
– Мисс, предъявите паспорт. Или вы решили нелегально пересечь границу?
Мама всегда говорила, что папа «рассматривал ее в лунном свете, не отрывая глаз». Мне кажется, виной тому было его зрение в минус шесть.
– Я решила покорить чертову Америку, и никто меня не остановит! Слышишь?! Quítate de en medio, tonto, estoy persiguiendo un sueño, bailaré ballet, y no me importa…[1]
А дальше, потеряв сознание от голода, она свалилась папе в руки. Так как он патрулировал тот участок границы в одиночестве, решил спрятать сумасшедшую беглянку в своей машине до конца смены. С тех самых пор они были вместе. Эту историю мама часто с заговорщической улыбкой рассказывала нам с Лу перед сном, и мы каждый раз громко вздыхали, преисполненные гордостью за романтический поступок отца, однако насколько реальна эта история – нам неизвестно. После встречи с папой с балетом у мамы не срослось, так как не успела она отучиться и года, как забеременела мной и Лусией.
Папа ушел из таможни, стал работать в офисе. Мама, не сумев покорить Америку, но покорив отца, воспитывала нас до пятнадцати лет, подрабатывая то официанткой, то уборщицей. После смерти мамы к нам переехала бабуля Карла, чтобы помочь отцу с тяжким бременем в виде дочерей-двойняшек и скорби. У меня была чудесная семья, которая постепенно рассыпалась на части.